RizVN Login



   

АКТУАЛЬНЫЕ НОВОСТИ

31 Октябрь 2016

31 Октябрь 2016

Памяти брата Иосифа Муньоса (Видео)

30-го октября 1997 года претерпел мученическую кончину хранитель мироточивой Иверской Монреальской Иконы Божией Матери.

Узнав о смерти Лазаря, Господь прослезился, и стоящие вблизи люди воскликнули: как Он его любил!

И мы сегодня, плача по брату Иосифу, видим на лицах у всех присутствующих свидетельство о любви к нему!

Нам трудно осознать, что мы больше не увидим его приветливой улыбки, его кроткого взора, не услышим его мягкого голоса, не ощутим исходящей от него духовной теплоты. Брат Иосиф закончил свое земное странствование. Его кончина, неожиданная и мученическая, так потрясла всех, такой тяжелой болью легла на нас, что она стала в какой-то мере нас мысленно искушать: Как это могло случиться? Почему Господь это попустил? Но перед нами встает область Божественной тайны, заглянуть в которую нам дано лишь по благоволению Божьему.

Вспомним саму историю Иверской иконы Божией Матери. Явилась она чудесно на Афоне в XII веке, как свидетельство покровительства Божией Матери этому месту. Она появилась на побережье Иверской обители с великим знамением: возвышающимся над ней огненным столпом. Когда монахи захотели двинуться к ней навстречу, она стала от них удаляться. Во сне она явилась благочестивому иноку Гавриилу и доверила себя ему. Он по морю, как по суше, прошел к ней и принес на своих руках святую икону...

Монахи внесли ее в церковь, но она трижды появлялась на вратах обители, указывая всем и во сне извещая самому иноку Гавриилу, что она явилась не для того, чтобы быть хранимой, а для того, чтобы их охранять. И на протяжении всей истории Афонской Горы святая икона возвещала инокам надвигающиеся беды, ограждала их от варварских нашествий, восполняла их житницы мукой и маслом, предохраняя их от голодной смерти. Божия Матерь, как поется в акафисте, насадила на горе сад духовный и обещала инокам, что никакой беды не случится, пока Она будет с ними.
 
И вот в нашу эпоху Божия Матерь являет вновь Свое заступление роду человеческому Своей Иконой Вратарницей мироточивой. Она доверяет Свое изображение чилийцу испанского происхождения Иосифу Муньозу, всем сердцем принявшему святое Православие трудами благочестивого архиепископа Леонтия Чилийского, и призывает его к всемирной проповеди. Она не поручила себя ни священнику, ни епископу. Она не избрала для себя место хранения в храме или в монастыре, но возложила особую миссию на человека простого и смиренного, благочестивого и исполненного страха Божьего. И он послужил Божией Матери, как апостолы послужили Господу, идя в концы вселенной, повсюду проповедуя Слово Божие и принося чудотворной иконой душевные и телесные врачевания. Как некогда Божия Матерь насадила на горе Афонской сад духовный, так ныне чудотворная её икона, носимая её служителем, осеняла чудесным явлением верующих во всем мире.

Икона Божией Матери Иверская мироточивая, посланная в Зарубежную Церковь чрез брата Иосифа в 1982 году, вскоре после прославления новомучеников и исповедников российских, многими из нас была принята как свидетельство о необычайном Божьем благоволении, преподанном нашей Церкви за ее исповедание истинной православной веры.

К прискорбию нашему, мы должны признаться, что мы видимо привыкли к явленному нам чуду и стали к нему относиться без должного внимания и трепета, хотя многие из нас понимали, что оно имеет глубокое значение, вероятно как предвестие великих потрясений, и многие укреплялись в вере.

Внезапно все изменилось: оборвалась жизнь верного раба Божией Матери и был отнят от нас Ее чудотворный образ. Вернется ли Икона к нам, одарит ли нас вновь благовонным миром? – Только одно нам известно: нет больше того странника, которому было поручено нести утешение миру.

История брата Иосифа - история незаурядная: это история любви человека к Богу. В тот день, когда в афонском скиту его взор встретил дивную Икону Божией Матери, он почувствовал, как горело его сердце. Возможно, что тогда установилась у него с Иконой нерушимая духовная связь: судьба бр. Иосифа была с тех пор скреплена с Иконой. Сначала игумен скита решительно отказал просьбе бр. Иосифа приобрести икону, не давая ему ни малейшей на то надежды: Икона должна была оставаться при монастыре, как первое произведение его иконописца. Покидая скит с сокрушенным сердцем, мучаясь и скорбя, брат Иосиф был потрясен первым чудом: его догоняет игумен и вручает ему Икону со словами: таково повеление Божией Матери... Так началось необычайное служение бр. Иосифа.

Но почему такая жестокая смерть? Мы не сможем этого понять, если не учтем, что великая злоба возникает у сатаны от просвещения людей светом Божиим, тогда как он уже думал иметь над ними полную власть. Появление Иконы Божией Матери мироточивой, исцеляющей души и телеса, зарождающей веру, укрепляющей надежду и порождающей любовь, — это, несомненно, сильно раздражало врага рода человеческого, и он ополчился на Иосифа всей своей хитростью и жестокостью.

Мы не сможем этого понять, если не вспомним житье св. прав. Иоанна Кронштадтского. Свет его воссиял над всей вселенной — в составленной ему службе он так и именуется светильником земли Русской и всей вселенной. Он явился в то время, когда уже были устранены все препятствия, сдерживающие беззаконие, когда торжествовало насилие и братоубийство, когда широко распространялось безбожие, разрушалась семья, расшатывалось общество и государство. О. Иоанн многих обратил к вере, широко сеял мир и любовь, учил страху Божию, помогал больным и страждущим, призывал ценить и хранить церковные и государственные порядки. И это, несомненно, вызывало безграничную злобу сатаны. Однажды о. Иоанна страшно избили, он был увечен и лишь чудом избежал мученической кончины.

Мы не сможем этого понять, если не вспомним о бесчисленных Новомучениках и Исповедниках Российских, принявших мучения за веру во Христа. Можно ли забыть об этой кровавой мести сатаны?

Не будем же больше спрашивать: «почему Господь позволил это»? Мы знаем, что мученики за Христа ныне на небесах радуются и веселятся. Они предстоят престолу Божьему и молятся за нас. И мы сегодня можем воззвать к нашему брату из глубины души: «Брате Иосифе, моли Бога о нас»! Аминь.

Храм Всех Святых в Земле Российской Просиявших, Париж, 1997 г.
 
 
{jcomments on}

Read more

Памятник культурной жизни Киева начала ХХ века: поэтический альбом схиигумении Софии (Гринёвой)

 
Памятник культурной жизни Киева начала ХХ века: поэтический альбом схиигумении Софии (Гринёвой)
 

Письменные памятники минувших эпох нередко приот­кры­вают завесу над целым пластом культуры. Таков поэтический аль­бом преподобноисповедницы Софии (Гринёвой), схиигуме­нии Киевского Покровского монастыря, жившей в конце XIX – пер­вой половине XX века. Альбом хранится в личном архиве род­ственников одного из послушников игумении Софии, кото­рые любезно предоставили его нам для изучения и публикации. В настоящее время находится в печати полное издание альбома, мы же предваряем его выход в свет обзорной статьей о преподобно­исповеднице Софии и созданном ею альбоме.

Впрочем, нельзя в полной мере назвать схиигумению Софию создательницей, творцом этого мозаичного сочинения. Альбом представляет собой сборник стихов разных авторов, собранных под одной обложкой игуменией Софией и объединенных раз­мышлениями о Боге. Это цельное большое произведение словес­ного искусства, составленное заботливым собирателем в тради­циях русских дворянских альбомов, которые велись дворян­ками как полудневник-полусборник автографов современных по­этов. Но настоящий альбом более приближен к дневнику, выра­жен­ному поэтически. Перелистывание этого альбома доставит чита­телю удовольствие тихого размеренно-молитвенного чтения и погружения в культуру конца XIX – начала XX века. Альбом явля­ется уникальным образцом этой, невозвратно ушедшей от нас, культуры.

София Евгеньевна Гринёва родилась в 1873 году в Москве в семье юриста. Семья много раз переезжала, и когда Софии ис­полнилось семнадцать, Гринёвы жили в Киеве. София росла об­щительной, веселой, очень одаренной и глубоко верующей де­вушкой. Она имела незаурядное музыкальное дарование, и про­фессора Киевской консерватории, в которой училась будущая игумения, пророчили ей блестящую карьеру оперной певицы. Но Господь судил иначе.

Однажды после занятий София не побереглась, простудилась, опасно заболела и вследствие этого совершенно потеряла голос. Горе молодой талантливой девушки было велико, сколько ни трудились самые лучшие врачи, пытаясь помочь обретению го­лоса, все было тщетно; более того, болезнь усугублялась, так что родные начали опасаться за жизнь Софии и по совету врачей ре­шили отправить ее на лечение в Швейцарию. Перед дорогой де­вушка пожелала провести несколько дней в небольшой оби­тели. Там здоровье Софии вдруг резко ухудшилось, и к ней при­гласили священника для последней исповеди и Причастия…

Нам не дано знать, какие молитвы возносила тогда больная к Богу, но эти молитвы были горячи и искренни, ибо Господь со­творил с ней чудо: проснувшись на утро, София неожиданно об­рела голос, заговорила, и после этого начала быстро поправ­ляться. Однако о возвращении в мир после этого не было и речи. Девушка избрала для себя иноческий путь.

Побывав в нескольких монастырях, желая найти тихую оби­тель, София и несколько ее духовных сестер поселились возле одной запущенной церкви в Калужской области. Они основали там обитель в честь находившейся в церкви иконы Богородицы «Отрада и Утешение». Матушка София обладала особым талан­том привлекать людей к Богу, собирать их вокруг себя и устраи­вать жизнь приходящих по заповедям Божиим. За несколько лет обитель стала довольно известным монастырем с организованным при нем детским приютом и гостиницей для частых гостей и па­ломников. София Гринёва единодушно была выбрана настоя­тельницей этого монастыря. Сергий Нилус, переписывавшийся с матушкой Софией и питавший любовь Христову к ней и ее мо­настырю, оставил потомкам воспоминания о чудной настоятель­нице и об обители, которая очень запала ему в душу.

 
 

«Не монастырь, – пишет он, – даже еще и не община. Смирен­ное это общежитие жен и дев, пожелавших уневестить себя Хри­сту, а в нашем сердце ему отведено такое обширное место, что хоть бы и великой лавре впору. Такова сила и власть любви, жи­вущей и управляющей этой обителью в лице ее настоятельницы, человека исключительной духовной красоты и разума Христова, и едино­душных с нею и единонравных сестер ей о Христе Иисусе» [1].

Во время жизни в обители «Отрады и Утешения» матушка Со­фия установила прочную связь с Оптинскими старцами, осо­бенно же – со старцем Нектарием. Сестры обители нередко бы­вали в Оптиной, обращались к старцам за советами, переписыва­лись с ними. Часто приезжала в Оптину и сама настоятельница, считавшая Оптинских старцев своими духовными наставниками и руководителями.

В конце декабря 1912 года матушку Софию неожиданно для нее назначили настоятельницей большого общежительного По­кровского монастыря в Киеве. Это назначение очень огорчило матушку, которая срослась душой со своей обителью, и стоило ей многих слез.

Покровский монастырь был одним из крупнейших в Рос­сий­ской империи. Его основательницей была Великая княгиня Алек­сандра Петровна, во инокинях Анастасия. Ею при обители был устроен целый комплекс благотворительных учреждений: боль­ница с домовой церковью, церковноприходская школа для дево­чек, приют для сирот и бедных детей, приют для слепых и неиз­лечимых больных, бесплатная амбулаторная лечебница, ап­тека с бесплатной выдачей лекарств, странноприимная [2].

Великокняжеская семья уделяла много внимания монастырю и нередко сюда приезжала. И этим монастырем должна была теперь управлять молодая, энергичная, но чрезвычайно го­рюющая о своей маленькой обители матушка София.

Она быстро вошла в доверие сестер, ее полюбили «и ка­приз­ные старушки, и приютские дети […], ее приход вызывал всюду восторг и ликование», – вспоминает Елена Александровна Нилус, бывавшая у матушки в Киеве [3].

На долю молодой игумении выпали самые тяжелые годы в жизни обители. Вскоре началась Первая мировая война, и неза­медлительно монастырские больницы были преобразованы в ла­зарет для больных и раненых. После Февральской революции, вынужденного отречения от престола Императора Николая II и октябрьского переворота произошло крушение всех устоев мона­стырской жизни.

Предположительно в это время, до 1930-го года, матушка Со­фия приняла постриг в великую схиму, но, к сожалению, точ­ную дату пострига, а также информацию о том, кто его совершил, пока не удается восстановить.

В 1923 году, когда в Киеве прочно установилась советская власть, Покровский монастырь был передан обновленцам, а игу­мения София – «уволена от исполнения обязанностей» [4] настоя­тельницы монастыря. После этого матушка София, духовник оби­тели протоиерей Димитрий Иванов и часть сестер Покровского монастыря переехали в село Ирпень под Киевом [5], где обитель тайно просуществовала до 1937 года.

Когда в 1927 году митрополит Сергий (Страгородский) обнародовал Декларацию о лояльности к советской власти, мно­гие архиереи, священники, монашествующие и миряне отказа­лись подписать ее. В Русской Церкви произошло разделение на «сергиан», подписавших Декларацию, и «иосифлян», последовав­ших за Петроградским митрополитом Иосифом (Петровых), не подписавшим Декларации и возглавившим духовную оппозицию. Начались гонения на иосифлян, которым пришлось уйти в цер­ковное подполье. Схиигумения София и часть монахинь Покров­ского монастыря, близких к матушке, примкнули к иосифлянам и с тех пор вынуждены были скрываться и служить тайно [6].

Архиепископ Леонтий Чилийский, очевидец того времени, вспоминал: «Владыка Иосиф [Петроградский] принял на себя, как митрополит, всех отделившихся от митрополита Сергия и потому их стали называть иосифлянами, а оставшихся – сергиа­нами. Как в Петербурге были отделившиеся, так были и в Киеве. Среди них протоиерей Димитрий Иванов, наш Покровский мо­настырь, мать игуменья София с приближенными 20 сестрами, о. протоиерей Виктор, настоятель Александро-Невской церкви, о. Анатолий Жураковский, о. Л., настоятель Покровской церкви, и один про­фессор Академии. Не откладывая, сестры Покровского монастыря себе избрали в игуменьи мать казначею, старицу 75-ти лет Анто­нию, а матушка София приобрела себе дачу вблизи Ки­ева в дач­ном месте Ирпень, там устроила церковь и при ней нахо­дились сестры и о. Димитрий Иванов» [7]. Катакомбная община в Ирпене просуществовала несколько лет: днем дача имела вид обычного загородного дома, а ночью центральный зал превра­щался в храм, в котором совершалось богослужение. Настоятелем тайного храма был отец Димитрий, поселившийся там же со своей семьей.

Первый раз схиигумения София была арестована еще в 1924 году – на шесть недель [8]. Настоятель храма в Покровском монастыре отец Димитрий Иванов разделил с матушкой горькую участь и также отбывал заключение.

В тюрьме матушка тяжело заболела и была отправлена для вы­здоровления в с. Ирпень. После 1927 года, когда начались го­не­ния на «иосифлян», матушка, скрываясь от нового ареста, взяла себе чужой паспорт и без прописки поселилась в Ирпене по улице Толстовская, 10, у прихожанки Ирпеньской катакомбной общины Елены Бабенко. Здесь схиигумения София прожила до 1931 года, ежедневно опасаясь нового ареста. «Иосифляне» не по­сещали открытых «сергианских» храмов, молились по домам и старались поддерживать общение между собой. В доме на Тол­стовской улице, где жила матушка София, совершались тайные ночные богослужения, собирались верующие для бесед с матуш­кой, сюда приезжали многие гонимые священники и монахи, ми­ряне, не признавшие Декларацию митрополита Сергия, здесь они окормлялись и имели возможность прича­ститься Святых Христо­вых Таин, как вспоминает об этом Елена Юрьевна Концевич [9].

В 1931 году накануне праздника Покрова Пресвятой Бого­ро­дицы схиигумению Софию арестовали в последний раз. Это слу­чилось в Ирпене в доме на Толстовской улице, 10, где прожи­вала тогда матушка у прихожанки Ирпеньской катакомбной об­щины Елены Бабенко, и где совершались тайные богослужения. Жив­ший в том же доме матушкин послушник, 17-летний юноша Ми­хаил Нечитайленко, вспоминал, что вечером после богослу­жения матушка вдруг отправила его и еще нескольких обитателей этого дома, в том числе иеромонаха Савву, на ночь к разным зна­комым. Каким-то чудесным образом ей удалось предвидеть, что в эту ночь произойдет арест, и спасти своих близких от этой уча­сти. Уходя, они видели некий огненный столп, прошедший сквозь крышу дома, в котором оставалась матушка. А наутро от хозяйки дома узнали, что схиигумению арестовали, и все поняли, от чего она их уберегла [10].

Матушке предъявили обвинение в контрреволюционной дея­тельности.

На допросе схиигумения София отвергла это обвинение, но подчеркнула, что на коммунистическое течение смотрит как на течение антихристианское, которое враждебно христианским идеям.

Преподобноисповедницу первоначально приговорили к вы­сылке в Казахстан, но потом смягчили наказание, разрешив ей жить в центральной части России, однако запретив проживание в Украине и в столичных городах [11]. По воспоминаниям членов Ир­пеньской общины, смягчение приговора произошло стараниями одного прихожанина. Сохранилось лишь его имя – Калинник. Он со своей женой собрал довольно крупную сумму денег и заплатил одному из чиновников, чтобы приговор был смягчен [12]. Так посту­пали древние христиане, подкупая стражников, пронося мучени­кам еду, лекарства, выкупая их тела после мучений и т.п.

До 1933 года схиигумения София жила в Путивле, ли­шенная общения со своими сподвижниками. Она многократно писала письма в органы ГПУ с просьбой разрешить ей вернуться на прежнее место жительства [13]. Письма оставались без ответа. В до­срочном освобождении из высылки матушке отказали.

Ирпеньская община просуществовала без матушки еще не­сколько лет, окормляемая в разное время разными священни­ками. Но как бы потаенно они ни жили, в 1937 году община была рас­крыта.

Схиигумения София выехала в село Покров Ростовского (ныне Жуковского) района Московской (ныне – Калужской) обла­сти. Со свойственной ей дружелюбностью и привлекательностью ма­тушка быстро расположила к себе общину верующих в этом селе. С их помощью был обретен дом для проживания схиигуме­нии и выехавших с нею сестер. Природная доброта преподобно­испо­ведницы настолько располагала к себе окружающих, что в любом месте своего пребывания матушка оказывалась в кругу доброжела­телей и проповедовала Христа.

Преподобноисповедница преставилась в 1941 году, мирно отойдя ко Господу на 69-ом году жизни. В последние свои ми­нуты на земле матушка, как и всегда, была окружена любящими ее людьми. Русская Зарубежная Церковь в 1981 году причислила игумению Софию (Гринёву) к лику Святых Новомучеников и Ис­поведников Русской Церкви, Украинская Православная Церковь Московского Патриархата канонизировала преподобноисповед­ницу Софию в 2012 году.

Матушка оставила потомкам свой архив. В тридцатых го­дах она, опасаясь новых арестов, передала его одному из прихо­жан катакомбного Ирпеньского храма, семнадцатилетнему юноше, своему послушнику Михаилу Нечитайленко, будущему священ­нику Катакомбной Церкви. Михаил Да­нилович, после ареста и ссылки схиигумении Софии, поддержи­вал с нею связь по пере­писке. От него и попал к нам альбом ма­тушки. Можно предполо­жить, что альбом был для святой игуме­нии постоянным спутни­ком, и она очень дорожила им; недаром, опасаясь ареста, позабо­тилась о его сохранности.

В 1998 году В.В. Шумило, собирая материалы о приходах Ка­такомбной Церкви на Украине, обнаружил в архиве Михаила Да­ниловича этот альбом, после чего началось изучение рукописи и подготовка ее к публикации.

Прежде чем рассказать о содержании альбома, сделаем не­сколько предварительных замечаний общего характера. Альбом писался приблизительно с 1904 по 1911-13 годы. Начиная записи, схиигумения София сделала указание: «Несколько стихотворений, написанных мною в 1902-м, 1903-м, 1904-м годах». Первые стра­ницы, таким образом, – это ретроспективная запись написанных ранее произведений. О том, что альбом был начат именно в 1904 году, может свидетельствовать выгравированный на обложке год: «1904». Очевидно, поначалу матушка не собиралась записы­вать сюда чужие стихи: на первых страницах помещены только ее ори­гинальные произведения. Затем более размашистым почер­ком, то есть быстро, сделаны записи чужих стихотворений. Именно в этот момент авторский поэтический сборник превра­щается в тра­диционный альбом XIX века, в который заносится все интересу­ющее, и свое, и чужое. Сложно установить точные даты написа­ния тех или иных стихотворений, большей частью схиигумения София не подписывает их. Рассчитанный на личное пользование, альбом не нуждался в таких условностях, как дати­ровка. Прибли­зительно с 1910 года автор начинает датировать свои стихи и, бо­лее того, тщательно подписывает авторов, а под своими стихо­творениями ставит собственную подпись. Круг авторов, чьи стихи появляются в альбоме, к 1911 году становится очень широким, и матушка сама чувствует необходимость ориги­нальные стихи под­писывать и датировать.

Тем не менее, вопрос об авторстве некоторых стихотво­рений остается открытым. Неоднократно в альбоме встречаются стихо­творения, которые никак не подписаны, но на самом деле явля­ются произведениями малоизвестных авторов XIX-XX веков. Среди друзей матушки Софии были поэтически одаренные люди, стихи которых она записывала в альбом. Имена этих людей не всегда удается восстановить, поэтому при публикации стихов мы лишь предположительно некоторые произведения указываем как сочиненные преподобноисповедницей Софией.

Перелистывая поэтический альбом матушки Софии, с са­мой первой его страницы, с эпиграфа, ловишь себя на странном ощущении: вдруг начинают всплывать в памяти стихи известных русских поэтов. Читаешь эпиграф – а вспоминается Лермонтов… Почему? Эпиграф к альбому звучит так:

Так я прошу Твоей любви

С слезами жаркими, с мольбою

Так чувства лучшие мои

Я изливаю пред Тобою.


Это четверостишие очень близко к последней строфе из­вестного стихотворения М.Ю. Лермонтова «Нищий»:

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.


Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.


Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою! [14]


Стихотворение Лермонтова посвящено девушке, отверг­шей любовь лирического героя. Для описания внутреннего состо­яния героя поэт использует сюжет из Евангельской проповеди – ка­мень, данный вместо просимого хлеба: «Котораго же вас отца воспросит сын хлеба, еда камень подаст ему?» [15] Лер­монтовский герой как бы отвечает на этот риторический вопрос: да, нашелся такой человек, который дал камень вместо хлеба, – это моя воз­любленная. Пылкий юношеский ум не скупится на сравнения.

Схиигумения София берет за основу своего эпиграфа по­след­нее четверостишие лермонтовского произведения и переде­лывает в нем одну – последнюю – строчку: «Обмануты навек то­бою» – «Я изливаю пред Тобою». Кроме того, она вносит еще одну едва за­метную поправку: пишет слово «Ты» с заглавной буквы. В итоге стихотворение становится обращенным к Богу, меняет свой смысл. Матушка София как бы прочитывает дальше евангельский подтекст: «Аще убо вы зли суще, умеете даяния блага даяти чадом вашим, кольми паче Отец, иже с небесе, даст Духа Святаго про­сящим у Него?» [16] Схиигумения словно говорит: люди бывают от­вергнуты, подобно лермонтовскому ге­рою, потому что не у того просят. Нужно просить у Того, Кто всегда любит и не отвергает никогда. Эта мысль прочитывается в эпиграфе благодаря двум возникающим за ним подтекстам: лер­монтовскому и Евангель­скому. Она становится основной идеей всего поэтического аль­бома: все самые лучшие, чистые чувства человеческого сердца здесь посвящены Богу и никогда не бывают отвергнуты Его лю­бовью.

Таких стихотворных уподоблений и переделок в альбоме очень много, именно из-за них возникает странное ощущение постоянного припоминания чужих стихов, своеобразного про­свечивания через одно произведение – другого.

Ярким примером этого «просвечивания» может служить стихо­творение, адресованное Всеволоду Александровичу Верхов­цеву. Верховцевы, глава семьи которых был устроителем знамени­той Екатерининской железной дороги, были очень набожны и осо­бенно почитали Покровский Киевский монастырь, где и запо­ве­дал себя похоронить Александр Аполлонович Верховцев, отец Всеволода. Знакомство же с матушкой Софией продолжалось еще со времен ее пребывания в обители «Отрада и Утешение». Стихо­твороение, адресованное Всеволоду Александровичу, очень ко­ротко и является почти дословным воспроизведением нескольких строк А.Н. Апухтина. У матушки оно звучит так:

Скажи, когда из вражеского стана

Ты убежишь, израненный боец,

Из власти тьмы прельстившего обмана

Полуживой спасешься, наконец?

В твоей груди ни злобы нет, ни лицемерья

На труд любви и жертвы ты готов…

Обитель Чистого, святого Утешенья,

Прими разбитого под свой Смиренный Кров!


По сравнению с апухтинскими строками изменения здесь очень невелики. У Апухтина в поэме «Год в монастыре» читаем:

О, наконец! Из вражеского стана

Я убежал, израненный боец...

Из мира лжи, измены и обмана

Полуживой я спасся наконец!

В моей душе ни злобы нет, ни мщенья,

На подвиги и жертвы я готов...

Обитель мира, смерти и забвенья,

Прими меня под твой смиренный кров! [17]


Матушка София совсем иначе воспринимает монастырь, нежели А.Н. Апухтин, для нее это не «Обитель мира, смерти и забвенья», а «Обитель чистого, святого утешенья». У преподобно­исповедницы был совсем не тот опыт знакомства с монастырем, что у лирического героя Апухтина, и все же сходство с апухтин­ским произведением настолько сильное, что, думается, в этом есть свой смысл. Читая такое произведение, В.А. Верховцев, его адре­сат, не мог не вспомнить содержание поэмы Апухтина.

Поэма написана в виде дневника молодого человека, который вдруг, ничего не сказав родным, пришел в монастырь и ревностно взялся за послушания. На первых порах он воодушевлен, весел и искренне радуется монастырским распорядкам и общению со свя­тыми старцами. Но через некоторое время выясняется, что не свя­тые побуждения подвигли его оставить мир, а сложные взаимоот­ношения с любимой женщиной. Мысли об этом все сильнее овладевают умом несчастного послушника, и через год, накануне своего пострига, он получает письмо от этой женщины и решает позорно бежать из монастыря. Совесть останавливает его, но те­перь уже монастырь кажется ему какой-то жуткой карой, мертвен­ным склепом, в котором он будет обречен доживать свои дни, не живой и не мертвый. Автор хорошо описывает помутненное страстное состояние героя, его душевные муки, страдания от неверия. Они кажутся еще страшнее оттого, что несколькими строками выше герой был упоен чистотой монастырской жизни и восхищался своей новой обителью.

Эта печальная история из модной в то время поэмы Апухтина должна была живо припомниться Всеволоду Александровичу, ко­гда он получил матушкино стихотворение. Оно призывало моло­дого человека вернуться в Церковь, от которой он отпал в юно­шеские годы и теперь мучается, как герой апухтинской поэмы. История Всеволода Александровича очень трогательна и знаме­нательна для раскрытия характера преподобной Софии.

Всеволод Александрович рос благочестивым и очень веселым человеком. В юношестве общение с высшим светом, увлечение «передовыми» идеями и начало стремительной карьеры совер­шили переворот в душе Всеволода. Он стал исповедовать атеизм, порвал отношения с глубоко верующей матерью и постепенно превратился в замкнутого, душевно страдающего и, наконец, нервно больного человека. Его мать, тяжело переживая отпадение сына, однажды решила вместе с дочерью провести зиму в обители «Отрада и Утешение». В это самое время приехавший домой Все­волод Александрович никого не застал и был вынужден для встречи с родными поехать в монастырь. Там он познакомился с игуменией Софией. Последняя, узнав историю Всеволода и уви­дев на его лице отображение тяжелых душевных переживаний, очень жалела молодого человека и горячо молилась о его обра­щении. Молились об этом и все сестры обители, которые со вре­менем также узнали о его душевной трагедии и успели полюбить его за порядочность и доброту. У матушки Софии даже стояла на столе фотография Всеволода Александровича, которую ей пода­рила его мать для усугубления молитв о сыне. Однажды, призвав Всеволода к себе в келью, матушка София при нем приложилась губами к его фотографии и после этого просила исполнить одну ее просьбу. Всеволод, умиленный таким поступком матушки, сразу же согласился. Тогда игумения просила его на всенощной приложиться к святому образу преподобного Серафима Саров­ского так же, как она сейчас приложилась к его фотографии. Все­волод был расстроен этой просьбой, но отказать не смог. Во время всенощной весь храм был свидетелем его глубочайшей внутренней борьбы, с которой он то подходил к иконе, то в не­уверенности отступал. На его лице отражались сильнейшие муки совести, внутренняя борьба была очень велика, и все с замира­нием сердца ждали и надеялись на благополучный исход этой борьбы. И все же сила Божия перемогла, он перекрестился и при­ложился к образу. С этого момента началось его медленное воз­вращение в Церковь. Со временем он стал послушником в одном из мужских монастырей и скончался очень рано, в возрасте 35-ти лет, завершив свой жизненный путь благочестиво, с радостью о Господе [18].

Вопрос об уходе в монашество и о светской жизни не однажды становится темой стихотворных размышлений схиигумении Со­фии, ее стихов-наставлений, стихов-утешений и стихов-писем друзьям и близким. В альбом помещено, как минимум, два стихо­творения, адресованных родной сестре преподобноисповедницы, Марии Евгеньевне Гринёвой-Поповой и являющихся ответом на недоуменные вопросы сестры о выборе иноческого пути. Одно из стихотворений так и называется «Ответ»:

Прости меня! Поведать мне

Моей больной души волненья

И дух молитвы передать

Мне не велит мое смиренье.


Ты поняла – я умерла,

И всё покинувши в том мире,

Я Богу в жертву принесла

И сердца жизнь и звуки лиры.


Прости! Я пред Тобой молчу…

Благослови мое молчанье!

И дай мне Господу принесть

Мое безмолвное страданье.


Сестры Гринёвы были очень близки в детстве и всю жизнь, до отъезда Марии Евгеньевны в эмиграцию, поддерживали связь. Когда в тридцатых годах матушка София чудом получила ве­сточку о сестре через Елену Концевич, она бесконечно радова­лась об известии и скорбела о разлуке с любимой Машенькой [19]. Скорбела она и о том, что сестра избрала иной путь. Мария Евге­ньевна опубликовала одно из стихотворений матушки Софии, адресованное ей. Это стихотворение матушка не стала записывать в альбом в том виде, в каком отдала его сестре. В публикации Ма­рии Евгеньевны оно звучит так:


МОЕЙ СЕСТРЕ

Любила ль Ты Христа всей силой помышленья?

Стремилась Ты к нему в надежде и с тоской?

Просила ль Ты Его в слезах и умиленьи

Той силою любви, высокой и святой?

Тобой любимый свет Тебя втянул без спора,

Ты не смогла понять в нем жизни пустоты,

И над Твоей головкой непокорной

Летели мимо лучшие и светлые мечты.

Ты сознавала ли, что у Тебя две силы

Боролись трепетно в измученной груди:

Одна – на небеса к Нему Тебя манила,

Другая – не смогла подняться от земли.


Думается, это стихотворение было написано до 1904 года, по­скольку, начиная записи в альбоме, схиигумения София первым записывает именно его, но – в расширенном и переделанном ва­рианте. В альбоме это уже не просто обращенное к сестре стихо­творение, а стихотворение-размышление о сути монашеской жизни. В альбоме в этом произведении матушка не столько сожа­леет об избранном сестрой светском жизненном пути, сколько утешает ее словами о Господе, о Его спасительной силе:

ДРУГУ

Любила ль ты Христа? Всей силой помышленья

Звала ль Его к себе слезами и тоской,

Молилась ли Ему порывом восхищенья,

Всей радостью любви высокой и святой?


Искала ль ты Его везде под небесами:

В мерцании луны за дальнею горой,

В глубокий ночи час под кроткими звездами,

В румяном блеске зорь вечернею порой?


Глядя на чудный Лик Господень на иконе

Божественный, благой… ты в сладостной мольбе

Вверяла ли Ему души смиренной долю

И преданность назначенной судьбе?


Ты сознавала ли, что у тебя две силы

Боролись трепетно в измученной груди –

Одна на небеса к Нему тебя манила,

Другая не могла подняться от земли?


Рыдала ль ты пред Ним, в тоске сжимая руки,

Несла ль к Его ногам восторги и цветы

И забывала ли свои земные муки,

Когда младенчески Ему вверялась ты?


О, да! Он нес тебе всегда успокоенье,

Дарил тебе любовь, отраду и покой,

И горе тяжкого и горького сомненья

Блаженно отводил спасительной рукой.


Стихи Матушки Софии просты и бесхитростны, мы не найдем в них каких-то особенных изысков словесного искусства, столь популярных в поэтической среде начала XX века. Мы не найдем в них и того бережного отношения к авторскому праву, к точности написания и воспроизведения, которые характерны для людей, профессионально занимающихся поэзией. Очевидно, поэзия преподобноисповедницы далека от притязаний на то, чтобы «ска­зать свое слово в искусстве», стихи для матушки – это способ раз­мышлений, образ написания писем и изящных посланий друзьям, тип дневниковых записей. Именно поэтому авторское право в поэтическом альбоме не играет никакой роли: стихи переделыва­ются, заимствуются у других поэтов, редактируются, переадресо­вываются, получают новое название. Автор может быть не всегда подписан под стихотворением… Но именно этот способ «сво­бодного стихотворного мышления» составляет особое благоуха­ние альбома, делает его законченным поэтическим произведе­нием во всей полноте мирового литературного опыта, к которому прибегает схиигумения София.

Можно предполагать, что этот способ поэтического мышле­ния, когда одно произведение «просвечивает» через другое, запи­сывается в разных вариантах, редактируется, схиигумения София позаимствовала из православного богослужения. В средневековье, когда создавались основные богослужебные тексты, отношение к авторству принципиально отличалось от современного. На пер­вом месте было создаваемое произведение и его польза для спасе­ния души. За всем этим было совершенно неважно, кто является создателем произведения и кто сколько раз его подправил, пере­писал, переделал в соответствии с назначением. Так возникали произведения поучительного, толковательного и литургического значения. Их авторство большей частью условно, каждый новый переписчик считал возможным исправить неудачный или не под­ходящий по ситуации фрагмент.

То же самое делает со стихами схиигумения София. Так, в сти­хотворении Алексея Степановича Хомякова «Вечерняя песнь», аккуратно переписанном в альбом матушкиной рукой, авторское слово «братья» зачеркнуто и исправлено на «сестры», что вполне соответствует реальности женского монастыря. В стихотворении Владимира Сергеевича Соловьева, чьи стихи матушка не раз впи­сывает в свой поэтический дневник, слова «милый друг» исправ­лены на «нежный друг». Это небольшое исправление так хорошо показывает настроенность матушкиной души, готовой, как Сера­фим Саровский, всех приходящих любить и всем говорить: «Ра­дость моя», «Мой нежный друг». Через исправление одного только этого слова проглядывает нежная женская душа; автор-мужчина, наверное, не вписал бы такого трогательного слова в серьезное стихотворение.

Традиция проникновения одного текста в другой, напомина­ния и редактирования произведений играет большую, можно даже сказать, принципиальную роль в богослужении. Все право­славное богослужение построено на таких текстуальных и музы­кальных уподоблениях, восходящих в своей сути к самому акту создания человека: «И рече Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию» [20]. По подобию с важнейшими праздничными песнопениями пишутся и поются песнопения ме­нее значительных праздников, новые святые в таких богослужеб­ных произведениях намеренно уподобляются древним, известным святым: Иоанн Креститель – Господу Иисусу Христу, святые пре­подобные жены – Марии Египетской и так далее. Уподобление намеренно вводится в службу, когда то или иное песнопение Иоанну Крестителю, например, кондак рождеству Предтечи, по содержанию, структуре и напеву почти полностью, с неболь­шими изменениями, копирует кондак Иисусу Христу на Рожде­ство Христово. Точно также песнопения Кириллу и Мефодию отчасти позаимствованы, но с редакцией, из богослужения апо­столам Петру и Павлу. Это своеобразная подсказка автора службы: относитесь к Иоанну Крестителю как к самому близкому сподвижнику Христа, а к его рождеству как к прообразу Рождества Христова. Или: относитесь к святым братьям Кириллу и Мефо­дию, проповедниками и просветителям славян, как к проповедни­кам Древнего мира апостолам Петру и Павлу. Они также велики и едины, как святые Петр и Павел. Уподобления и напоминания, выраженные на музыкальном уровне богослужения, имеют и тер­мин для своего обозначения – «подобен», так называется напев, указывающий, что послужило образцом для данного песнопения на музыкальном и смысловом уровне. Так, стихиры на Рождество Пресвятой Богородицы подобны стихирам на Благовещение, что указывает на истинный смысл Ее рождества и на Ее великое предназначение; стихиры на погребение человека подобны пес­нопениям Страстной Пятницы и Великой Субботы, что указывает ближним на грядущее воскресение всех умерших и на Того, бла­годаря страданиям Которого мы имеем упование на это воскресе­ние. Примеров можно приводить множество. Вся средневековая литература, все богослужение пронизано уподоблениями, прооб­разами, напоминаниями, и держится на них. Прообразование и уподобление является одним из основополагающих принципов православного мировоззрения.

Думается, матушка София в альбоме использует тот же прин­цип уподобления, «подобна», когда берет за основу чужое стихо­творение, переделывает его в соответствии с обстоятельствами своей жизни. Нередко стихи, адресованные каким-либо поэтом любимой женщине, матушка переделывает в стихи, обращенные к Богу, изменяя при этом лишь написание слова «Ты» (матушка пишет с заглавной буквы) и внося небольшие поправки в текст, как это было показано на примере эпиграфа. Этим преподобная как бы указывает на истинную Любовь – на ту, что подобна зем­ной любви между мужчиной и женщиной, но во много раз выше, чище и значительнее. Как бы подчеркивая параллель и прообра­зовательность между земным браком и тем, как она уневестилась Христу, схиигумения София использует известные стихи великих поэтов для создания новых – о монашеской любви и небесном чаемом браке.


Так, например, схиигумения София берет за основу стихотво­рение Алексея Константиновича Толстого, обращенное к жен­щине:

На нивы жёлтые нисходит тишина;

В остывшем воздухе от меркнущих селений,

Дрожа, несётся звон. Душа моя полна

Разлукою с тобой и горьких сожалений.


И каждый мой упрёк я вспоминаю вновь,

И каждое твержу приветливое слово,

Что мог бы я сказать тебе, моя любовь,

Но что внутри себя я схоронил сурово!


Известно, что А.К. Толстой посвятил эти строки своей жене, Софье Андреевне Миллер. Очень трогательное стихотворение передает тончайшие оттенки чувств искренне любящего сердца: лирический герой упрекает себя за неумение любить и ненужную суровость к любимому человеку, из-за которых он переживает разлуку с возлюбленной. Это тонкое чувство вины и самоукоре­ние очень близко к тому, в каком отношении к Богу обычно ока­зывается верующий человек: и хочет любить, да не умеет, и рад бы слезно молиться и благодарить, но лишь сурово и сухо твер­дит слова молитвы. Взаимоотношения между мужчиной и жен­щиной в этом случае очень похожи, опять же, прообразова­тельно, на взаимоотношения между Невестой Христовой и ее Небесным Женихом, между душой человеческой и Христом. Ве­роятно, именно поэтому схиигумения София переписывает дан­ное стихотворение Толстого в альбом, но не просто переписы­вает, а изменяет, как она это обычно делает, прописную «т» в слове «ты» на заглавную и, таким образом, адресует стихотворение Богу.

Конечно, для прочтения этих поэтических подтекстов: Лер­монтова, Соловьева, Мережковского, Толстого – нужны опреде­ленное литературное чутье и хорошее знание русской и мировой литературы. Но это не означает, что прочтение подтекста обяза­тельно и что стихи схиигумении сколько-нибудь сложны для вос­приятия. Нет, они просты и легки, даже без знаний о каком-либо прообразе стихотворения, о том, что за эпиграфом скрывается Лермонтов, за поэтическим посланием – Апухтин и так далее. Стихи в альбоме доступны любому читателю и настраивают на мирный и молитвенный лад. То же можно сказать и о церковном богослужении, которое имеет бесконечную глубину, множествен­ную символичность и для понимания этого требует колоссальных познаний в области истории, богословия, патристики, искусства и так далее. Но даже без всех этих познаний любого зашедшего в храм богослужение умиляет и настраивает на молитву. Иными словами, альбом матушки Софии – это тоже одна большая мо­литва, в которой на задний план отошли вопросы авторства, точ­ности, редакции. Это общечеловеческое благодарное возношение всей земли к небесам, выраженное, благодаря заботливой собира­тельнице и поэтессе, в стихотворной форме. Такой альбом могла собрать только непрестанно молящаяся душа, для которой весь мир – как храм, все стихи – как молитва, все человечество – как единое воззвание к Богу, вся жизнь – как большое богослужение.

Для XX века такое «богослужебное» отношение к стихам, рас­смотрение всего стихотворного мирового опыта с позиции бого­служебной молитвы, является уникальным и делает альбом схии­гумении Софии неповторимым и единственным образцом ушед­шей от нас навсегда культуры дореволюционной России.

В любом произведении какого-либо автора, как и в речи лю­бого человека, есть несколько слов, являющихся ключевыми и встречающихся чаще всего. Эти слова выражают самую суть че­ловеческой души и способны охарактеризовать главные устрем­ления человека. Если мы задумаемся над тем, какие слова в нашей речи являются наиболее употребительными, мы увидим свой сло­весный портрет и поймем, что для нас главное в этой жизни. Для заботливой матери таким наиболее частым окажется слово «ребе­нок», для увлеченного ученого такими словами будут определен­ные термины, для крестьянина – наименования каких-то предме­тов его хозяйства, для опустившегося человека – соответствую­щие, может быть, бранные слова. И каждый раз эти ключевые слова будут отражать самое главное, что есть в мыслях и в душе человека. В поэтическом альбоме Софии (Гринёвой) тоже есть одно слово, которое присутствует буквально на каждой странице и, следовательно, является главным предметом ее душевных забот. Это слово – Любовь. Матушка почти всегда пишет его с заглав­ной буквы. Все ее основные стихотворные молитвы – либо о стя­жании любви, либо излияние этого небесного чувства. Монаше­ство для нее неразрывно связано с любовью к Богу, к Его творе­нию – человеку, ко всему мирозданию. Она постоянно исполнена чувства благоговейной благодарности Господу за это святое бла­женство – любить.

БОГУ

Люблю Тебя, как солнца свет,

Как радость жизни и блаженства,

Как то, чему сравненья нет

В святыне вечной совершенства.


Как утра нежное дыханье,

Когда, сверкая и горя,

В победном свете ликованья

Встает красавица заря.


Люблю Тебя, Великий Боже,

Отец людей, Царю миров.

Твой Суд и правда мне дороже,

Чем слава тленная рабов.


Тебе души моей стремленье

И думы чистые мои.

В блаженном чувстве откровенья

Как близок сердцу, сладок Ты!


Отрадно мне с Тобой сливаться,

Тобой дышать, Тобою жить,

Надеждой светлой восхищаться

И без конца любить, любить!


«И без конца любить, любить!» – вот то самое главное, к чему стремится святая и о чем радуется ее душа. Это высокое чувство сопряжено у нее с необыкновенной простотой и ощущением близости Господа и Его святых: «Как близок сердцу, сладок Ты!», – пишет матушка София. Кто из нас может вот так просто и ис­кренне сказать, как она: «Люблю Тебя, как солнца свет…» Как бы при жизни находясь среди небожителей, святая игумения с не­обыкновенной открытостью и, можно сказать, с родственным чувством обращается и ко Христу, и к угодникам Божиим, напри­мер, к святой Великомученице Варваре:

СВ. ВЕЛИКОМУЧЕНИЦЕ ВАРВАРЕ

Ты моя сладкая, чистая, нежная,

Светлая зорька моя!

Ранней весною Тебя лишь узнала я,

Сердцем скорей полюбила Тебя.


Что в Тебе было, скажи мне, родимая,

Свет ли божественный жил,

Или Жених Твой, Христос и Спаситель наш,

Душу Твою полюбил?


Только с тех пор за тобою, желанная,

Тихо, покорно иду,

Ручкой лелейною твердо управлена,

Может быть, к Счастью приду.


Там всё любовь и покой совершенства,

Дивные песни небес,

Ликов бесплотных восторг и блаженства,

Тайны высоких чудес.


Живя в Киеве, матушка София часто бывала у мощей Велико­мученицы Варвары, покоящихся во Владимирском соборе, и от­носилась к Варваре как к своей небесной наставнице и руководи­тельнице, ощущала ее постоянное незримое заступничество, ее присутствие где-то рядом, ее понимание и поддержку. Иначе как объяснить этот настоящий порыв нежности и сладкого благого­вения: «Ты моя сладкая, чистая, нежная, светлая зорька моя!» Род­ственное чувство к святой Варваре было настолько сильно, что София называет Варвару «моя», «родимая», «желанная». Сколько умиления и чистой простоты в этих обращениях. С одной сто­роны – совершенно неземное ощущение родства с Великомуче­ницей, а с другой – абсолютное отсутствие высокопарности и эк­зальтации.

Отсутствие экзальтации, простота, умеренность и изящество – вот главные черты, которыми можно было бы охарактеризовать святую игумению, прочитав ее альбом. Но эта характеристика бу­дет несколько внешней, если не добавить сюда самого главного – любвеобильность. Матушка жила стремлением к познанию любви, ее мысли были прикованы к этому, она будто бы всю жизнь искала ответа на вопрос: «Что такое любовь?» Не есть ли это заповеданное нам святыми отцами непрестанное богомыслие и богопознание? Ибо Бог есть Любовь.

В альбом включен отрывок (по-видимому, из одного письма), который лучше всего отражает искания святой исповедницы. Пе­ред нами своего рода поэтическая проза, эссе, в котором Бог или иносказательно скрыт за словом «Любовь», или, что вероятнее, назван одним из Своих имен – по Дионисию Ареопагиту, – назван Любовью.

ЛЮБОВЬ

Как часто я просила тебя – расскажи мне о любви, и ты, наконец, исполнила мое желание. «Любовь, – говорила ты, – это нежная неуло­вимая гостья на Земле. Ее одежды блестящие и сотканы, как лепестки хрупких цветов; ее уборы просты, но исполнены самого тонкого изяще­ства; вся она – чистое духовное благоухание, в котором соединился аро­мат природы и нежные волны всех лучших стремлений. Ее взор, сразу проникающий, очень глубок; редкий кто выдержит ее могущественные токи; ее форма непременно прекрасна, и нежные руки, будто слабые в своих объятиях, бесконечно сильны в безграничной работе; ее взоры све­тятся, как радостные лучи солнца.

Мои святые книги говорят мне, что живет она очень высоко, там, куда не может и не смеет проникнуть неосвященное, неподготовленное сердце, но я чувствую, дитя, как светла, тепла, благоуханна ее родина и как полна непередаваемых звуков дивной музыки. Во всей силе царит она там одна, и никто, поднявшись к ней, не может передать всего очарова­ния, принести сюда все ее величие… Кроме Одного… Кроме Одного…

Однако на Земле и в других лучших мирах чувствую ее живоносное веяние, ее духовно-гармоничный образ и ее глубину. Люди о ней всегда мечтают, воспевают ее в радужных тонах, другие силятся передать ее Царство в сложных, невыразимо грациозных созвучиях, как ты, ее жадно ищут и ждут в жизни все (и тонко-нежные, и грубые души); одни стремятся дать форме хоть искру ее взгляда, и многие, многие бессильно бьются, подымая залитое слезами лицо к небу… Она неуловима, эта любовь… Она далека от всех вне Христа – Великого Бога, явившегося к людям как полное божественное откровение Любви и Истины.

Зачем же она не спускается к слабым людям, это будто эфемерное создание, эта их бесконечная мечта? Разве она сказка или действитель­ный бред обманутого больного сердца? Разве боится она запачкать свои блестящие одежды, измять свою лилейную белизну небесного происхожде­ния или сомневается в силе и власти своего бездонного взгляда?

Милое дитя, она никого и ничего не боится… Она все переносит, во всем возмогает. Покидая свое блаженное Царство, где все напоено ее ды­ханием, она забывает гармонию непередаваемых звуков, теплый ожив­ляющий свет своей Сферы, богатые разнообразные краски, безмятежное счастье высшего существования, она все оставляет, и сходит с высоты…

Посмотрите! Ее руки любовно протянуты, глаза напоены лазурью бесконечного участья и снисхожденья, походка остается легкою, прикосно­венья нежными. И люди встречают ее…

Ее встречает хор насмешек, жестоких слов и унижений, суровые руки безумцев небрежно раздирают ее одежды, не щадят ее стыд, не ща­дят ее терпенье и ее гибкую покорность, ее красивая форма не останав­ливает легкомысленных, они бывают довольны и спокойны, когда забра­сывают ее пылью и грязью своего пути. Мало этого! Они преграждают ее царственное шествие, ей роют ямы, наполняя их острыми кольями, ей сплетаются колючие терния и усыпают дорогу камнями. Униженная, оплеванная и израненная, она тихо поднимает голову и продолжает свой путь. Ей подносят яды в напитках, на нее обрушивается дождь метких стрел, она царственна в своем страдании, не замечая ран, забывая об оскорблениях, исполнена все тех же сладких звуков, благоуханных мо­литв и неистощимой энергии вдохновенья. Отчего же так случается, что ее, божественную посланницу, так встречают люди, о которой про­сили, плакали и пели? Или перестало струиться к ним ее очарованье, как только она подошла к ним близко? И они позабыли ее святую об­ласть? Нет, дитя, люди по-прежнему славят, ожидают и тоскуют о ней, и никто, никто не замечает, что она на земле, что вняла она мольбам исстрадавшегося сердца. Но сходя в чуждый ей мир, она скрыла свои царские покровы под самой простой одеждой, умерила силу своего взгляда, она стала маленькой, тихой, незаметной, нежной, кроткой гостьей и сохранила только высокую идею и святое стремление. Когда пишут, говорят о ней, когда поют и страдают, она становится пред ними и с бесконечной лаской, доверчиво протягивает свои объятия, но ее отталкивают, ненавидят и иногда чуть не проклинают [как] само­званку.

Она же истинная Царица, дитя!

Ей нельзя явиться к нам в царской одежде, т.е. в полной красоте и силе своего духовного образа. Она является нам такой, какой мы можем ее понять, какой мы ранее хотели ее около себя видеть, но всегда она бо­жественная посланница.

Если мы поймем, оценим, приютим ее у себя в смиренном образе, тогда мы почувствуем ее неземное благоухание, постигнем мудрость ее взгляда, великодушие ее сердца и могущество ее благодетельного присут­ствия.

Она поднимает наши усталые сердца, наполняет и ободряет изму­ченные пустые души, очищает измятую земную одежду и утешает надеждой на лучший исход.

Она целует и закрывает наши раны своими легкими прикосновени­ями. И теперь она с нами, ибо она приходит не в буре и смятении жизни, не в горящем пламени, не в роскоши, не в забвении, она всегда в тишине, в кротости, в восторженном обожании, в прощении, в нежной ласкающей дружбе, в духовном смирении, в проникновенном участии и в твоих раскаянных слезах!

Она с Нами, дитя!»

23 декабря 1911 года.


Вот этими мыслями и жила святая исповедница, этими чув­ствами было преисполнено ее сердце: любовь ко всем и скорбь о мире, отвергшем Божию любовь, не умеющем увидеть ее и жить с нею в блаженстве. Отсюда, очевидно, и постоянное желание ма­тушки утешить, приободрить, согреть. Современники вспоми­нают, что вокруг созданной матушкой обители «Отрады и Уте­шения» быстро образовалось целое поселение простого народа, перебравшегося поближе к полюбившейся настоятельнице, к вос­становленному ею храму и помогавшего обители, кто чем может. Небольшая молодая обитель, «нищая», как откровенно пишет о ней С.А. Нилус, просуществовав буквально пару лет и даже не успев еще оформить все необходимые бумаги о владении землей, храмом и о своем существовании, была вынуждена быстро по­строить гостиничные корпуса. Значит, был большой приток па­ломников-богомольцев, которых срочно нужно было где-то раз­мещать. Что же так сильно привлекало людей к этой удивитель­ной игумении, если не излучаемая ею любовь и не утешение, ко­торое она умела дарить людям?

Вот еще одно небольшое прозаическое сочинение, помещен¬ное в альбоме, которое можно было бы назвать «Утешением всех скорбящих и ободрением всех унылых». Это отрывок из пьесы А.П. Чехова «Дядя Ваня», последний монолог Софьи. Напомним, что в пьесе Софья произносит эту речь, обращаясь к своему дяде, главному герою пьесы, и успокаивая его и себя после того. Как обоим становится ясно, что их самые светлые мечты о любви несбыточны, им обоим предстоит скучная и нелегкая уединенная жизнь. Они оба остаются в полупустом доме и видят впереди лишь одинокую старость. Оба плачут во время этого монолога, который звучит не столько утешительно, сколько грустно и безысходно. Однако в момент безысходности Софья вдруг, впервые во всей пьесе, начинает говорить о вечности, о Боге, о Небесном царстве. Именно этот отрывки привлек внимание схиигумении, однако, переписывая его, она оформляет речь Софьи как отдельное произведение, дает ему название, убирает из нее обращения к дяде Ване. Вырванный из произведения, этот монолог утрачивает оттенок безысходности и звучит утешительно и жизнеутверждающе.

МЫ ОТДОХНЕМ

Надо жить! Надо жить! Мы будем жить!

Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам жизнь, будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя… А когда наступит наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько!

И Бог сжалится над нами, и мы с тобою, милый, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастия оглянемся с умилением, с улыбкой и отдохнем. Я верую, я верую горячо, страстно…

Мы отдохнем! Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим небо в алмазах, мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка.

Я верую, верую, бедный, бедный, ты плачешь… Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди…

Мы отдохнем! Мы отдохнем! Отдохнем!


Такие слова утешения, взятые из произведения А.П. Чехова, хранила в своем сердце святая игуме­ния для скорбящих и унылых. И не только утешить и приобод­рить, но совершенно изменить душевный настрой человека, пре­вратить его из атеиста в глубоко верующего, из тепло-хладного – в горячего ревнителя о Боге могла матушка София. К ней обра­щались с просьбами вразумить, поговорить, переубедить: матери – неверующих сыновей, жены – мужей-атеистов; известен случай, когда матушка так благодатно подействовала на присланного к ней в обитель священника, страдающего пристрастием к спирт­ному, неблагоговейного, священника по профессии, а не по при­званию, что он совершенно переменился после одного разговора с матушкой. А она, ничего особого ему тогда не сказав, лишь от души посочувствовала одному случившемуся с ним несчастью. И этого искреннего сочувствия было достаточно для того, чтобы человек коренным образом переменил свою жизнь. Сколько же любви было в этом сочувствии?..

Случаи обращения матушкой Софией к вере неоднократны. Один из них заслуживает особого внимания, тем более что он получил отражение в альбоме.

Схиигумения София как-то познакомилась с известным спири­том Владимиром Павловичем Быковым. Он долгое время являлся одним из теоретиков модного в то время спиритизма, написал несколько книг об этом, выпускал регулярные спиритические журналы, состоял в масонской ложе. Иными словами, в возмож­ность обращения такого человека, казалось бы, сложно поверить. Но в результате бесед с матушкой Владимир Павлович обрел пра­вославие и не только отвратился от спиритизма, но издал труд «Спиритизм под судом науки, общества и религии». Впоследствии Владимир Быков стал священником и написал еще несколько книг о православии, в частности, об Оптиной пустыни. Надо ду­мать, это обращение стоило немалых душевных сил матушке Со­фии, в память о нем она переписывает в альбом часть стихотвор­ного письма Владимира Павловича. Оно дышит благоговением к милостивой наставнице, восторгом перед вдруг открывшейся Ис­тиной и радостью о Господе. Завершая письмо, новообращенный пишет: «Вот как я живу, о чем думаю и куда стремится мое сердце. Туда, туда в голубую высь…», – и вдруг снова переходит на стихи:

Где в безбрежном просторе

С родною и близкою душой

Все выше и выше взлетать,

Как в нежно ласкающем море,

Спасаясь в той песни святой;

«Помилуй нас, Боже!» – за ней повторять…


Эти немного экзальтированные, но бесконечно искренние стихи, очевидно, дороги преподобной благодетельнице, по­скольку выстраданы взыскующей Бога запутавшейся душой. Ма­тушка прощает Владимиру Быкову его экзальтацию, не обращает на нее внимания, но аккуратно переписывает его письмо в альбом со всеми сложными эпиграфами, полустихами-полупрозой.

Так любовно она относится ко всем людям, именно этой лю­бовью она приводит их к Богу. Послушник схиигумении Софии Михаил Данилович Нечитайленко, о котором написано выше, вспоминает: «Я очень любил матушку Софию – как Ангела Бо­жия, и она, конечно, этого заслуживала» [21].

Отдельно стоит сказать о тех стихах в альбоме, которые не принадлежат схиигумении Софии и не переделывались ею, а просто были переписаны в альбом по памяти или с листа. Таких стихов очень много. Особенно во второй части альбома, когда он перестает быть ретроспективным и становится своеобразным поэ­тическим дневником матушки. Среди поэтов, стихи которых пе­реписывает преподобная, встречаются Михаил Юрьевич Лермон­тов, Яков Петрович Полонский, Алексей Константинович Тол­стой, Алексей Степанович Хомяков, Константин Константинович Романов, малоизвестные современному читателю духовные поэты конца XIX – начала XX века Елена Федотова, Константин Фофа­нов, Виктор Жуков и многие другие. Обращение к стихам вели­ких русских поэтов свидетельствует о хорошей интеллектуальной и эстетической образованности матушки и вполне сочетается с ее биографией: из аристократической семьи, студентка консервато­рии, подававшая большие надежды. Гораздо удивительнее тот факт, что в альбоме неоднократно встречаются те поэты, которые во времена монашества и игуменства преподобной только начи­нали становиться популярными, едва успевали напечатать свои первые стихи в литературных журналах. В начале XX века восхо­дит на пик своей славы В.С. Соловьев, становится популярным Д.С. Мережковский, печатает свои первые произведения Т.Л. Щепкина-Куперник. Иными словами, уже будучи монахиней и игуменией, матушка София продолжала интересоваться живым литературным процессом, читала популярные литературные жур­налы, общалась с пишущими людьми (давала им альбом для авто­графа). Так, в альбоме помещены стихи, которые в начале века печатались в журнале «Нива», газете «Утро России» и в других из­даниях. В альбом переписан ранний вариант стихотворения «Слова» Поликсены Соловьевой, которого нет в доступных пе­чатных изданиях, поскольку автор в другие сборники давал со­кращенную редакцию произведения. Нужно было жить в русле своей поэтической эпохи, чтобы стать обладательницей ранней редакции стихотворения знаменитого автора, какой тогда стано­вилась П.С. Соловьева. Таким образом, перед нами вырисовыва­ется замечательный портрет преподобноисповедницы: активной, энергичной, нежной, любящей, непрестанно молящейся, забот­ливой и дорожащей своими близкими.

Может быть, этот образ не вполне сочетается с классическими представлениями о монашеском аскетическом житии, о смирен­ном и самоуглубленном молчании, о неспешности упразднивше­гося от мира инока. Это ощущение некоторого несоответствия ригористическим представлениям об иночестве и тем, какою мы видим схиигумению Софию, не случайно.

Действительно, к началу XX века в России сформировался не­кий новый тип монастырей, который, если бы не случилось рево­люции, мы могли бы со временем увидеть во всем блеске благоче­стия. Сейчас же можно лишь констатировать, что к рубежу эпох монашество, особенно женское, вышло в Российской империи на новый этап развития. Монастыри прекратили быть сугубо от­шельническими аскетическими заведениями для молитвенников и нестяжателей, обители начали нести активное социальное и мис­сионерское служение, живо участвовать в жизни своего народа. Самым ярким примером такого служения может быть знаменитая Марфо-Мариинская обитель преподобномученицы Великой Кня­гини Елизаветы Феодоровны. При обители Великая основатель­ница устроила приют для бездомных, лечебницу, лазарет, курсы для девочек. Обитель занималась тем, что подбирала на улицах бездомных детей. Иначе говоря, была организована деятельная христианская помощь всем несчастным и обездоленным, требо­вавшая от основательницы огромного физического и душевного труда. Елизавета Феодоровна, ощущая некоторую новизну, при­внесенную ею в монашеское устроение обители, заботилась о возрождении древнего чина диаконис, который наиболее соот­ветствовал такому активному образу жизни и общения с миром [22].

Преподобномученица Елизавета была в этом не одинока: це­лая волна подобных преобразований охватила тогда русскую мо­настырскую жизнь. При монастырях создавались дома трудолю­бия (вспомним опыт святого праведного Иоанна Кронштадт­ского), лазареты, школы для сирот. Чаще всего это касалось именно женских монастырей, и чин диаконисы действительно стал необходимостью для них. О возрождении этого чина писала еще одна молодая и деятельная игумения – преподобная Екате­рина Леснинская (прославлена во святых Зарубежной Церковью). Она также при монастыре создала приют для сирот, организовы­вала детские праздники, ввела в традицию монастыря заботу об обездоленных детях [23].

В 1909 году в Сергиевом Посаде вышла работа игумении Ека­терины Леснинской «Диакониссы первых веков Христианства» [24]. Игумения Екатерина посвятила работу одной главной идее: чин диаконис необходим нынешнему обществу, он превосходит со­бой монашеский подвиг и является более высокой степенью со­вершенства. Автор довольно резко критикует монастыри тогдаш­ней России за их бездействие, необразованность руководства и насельниц. «Россия, дорогая великая Россия, – пишет игумения Екатерина, – […] неужели в чадолюбивом лоне твоем не окажется ни одной истинно-православной дочери наподобие тех, которых нам уже подарила Церковь [автор имеет в виду диаконис первых веков христианства] […] Нет, много их, […] знают они, что наступили решительные времена, что теперь, может быть, так же, как и тогда, нужны мироносицы, нужны диаконисы» [25]. Сама игуме­ния Екатерина создавала свой монастырь именно как древ­нюю обитель диаконисс – по образу деятельности и социальной активности.

По тому же типу создавала свой монастырь и Великая княгиня Анастасия (Романова) Киевская. Она явилась инициатором созда­ния в Покровском монастыре лечеб­ницы, которая вскоре стала одной из лучших в тогдашней Рос­сийской империи, приюта и прочих богоугодных заведений. Схиигумения София продолжила это дело, активно трудясь над образованием девочек из приюта (они заканчивали земледельче­скую школу при монастыре), обо­рудованию больницы по по­следнему слову медицинской техники. Деятельный подвиг по­мощи всем нуждающимся стал стержнем монастырской жизни.

Всех названных святых: преподобномученицу Елизавету, игу­мений Екатерину Леснинскую, Анастасию Киевскую и препо­добноисповедницу Софию – объединяет несколько общих черт. Это аристократическое происхождение, прекрасное интеллекту­альное и эстетическое воспитание, тяга к красоте природы и слова, забота об обездоленных, особенно же о детях, и активная деятельная монастырская жизнь, каким-то чудом сочетающаяся с подвигом молитвы, поста и уединения. Поясняя суть жизненного принципа диаконисы, Екатерина Леснинская писала: «Монаше­ство для диаконисы было первым условием, необходимым для посвящения в этот сан. Вторым условием было известное образо­вание, известные познания, без которых она, при всем желании, не могла бы не только нести налагаемых на нее рукоположением многочисленных обязанностей, но не сумела бы и приступить к ним [очевидно, игумения Екатерина имеет в виду обязанность диаконисы проповедовать и воспитывать и обучать детей] Третьим условием была полная невозможность вести обособленную, затворническую жизнь, в силу этих же обязанно­стей…» [26].

Работа игумении Екатерины, разошедшаяся по Россий­ской империи большим тиражом, новые «деятельные» обители – Марфо-Мариинская, Леснинская, Покровский монастырь, Трудо­вой дом Иоанна Кронштадского – готовили определенный пере­ворот в жизни русского монашества, которой, может быть, оказал бы значительное влияние на русскую культуру. Этот новый тип женского монашества лишь начинал расцве­тать в начале XX века и, не успев достигнуть вершины – возро­дить чин диаконис, войти в традицию Русской Церкви – он погиб из-за политических ката­клизмов [27]. Мы могли бы увидеть, какие ве­ликие плоды принесет такая деятельность, скольких людей спасет и приведет к Богу, если бы революция не разрушила самые осно­вания той жизни.

Вместе с монастырской традицией погиб и тот пласт культуры, отголоском которого является альбом преподобноисповедницы Софии. Недаром в нем так много стихов религиозных мыслите­лей: что бы сейчас ни говорили о сомнительности их мировоз­зренческих установок, но в наше время не найти ни одного по­добного философа, который бы так привлекал внимание людей к Богу и одновременно писал бы такие глубокие религиозные стихи. Рядом с этими глубокими произведениями в альбоме изобилуют простые, почти сельские стихи на духовные темы. Все это: и религиозная философия, и сельские идиллии, и монаше­ское одеяние и обеты, и экзальтированное письмо Владимира Бы­кова – как-то уживается в любящем сердце матушки Софии, кото­рое вмещает в себя очень многое и очень многих. Здесь нет места холодной и чопорной аскезе, но в воспоминаниях о схиигумении сохранились указания на ее строжайшие посты. Нет места холод­ности, но с ранней юности она дала обет безбрачия. Нет места скудости красок, но с молодости она в черном монашеском одея­нии. Ее сердце намного больше и выше всех этих внешних стро­гостей, оно где-то очень близко к Богу, ко всевмещающей Любви.

***

Приведенные сочинения схиигумении Софии цитируются по единственной дошедшей до нас рукописи, о которой говорилось вначале. За помощь в составлении биографической справки о преподобной Софии мы искренне благодарим инокиню Киев­ского Покровского монастыря Наталию (Кацаренко). За помощь в компьютерном наборе стихов выражаем благодарность Юлии Одинец.


ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Нилус С.А. Полное собрание сочинений: В 5 т. – М.: Сибирская Благозвонница, Город, 2009. – Т. 4: На берегу Божьей реки: За­писки православного. Часть I. 1910 год. – С. 631.

[2] См. подробнее: Преподобная Великая княгиня Анастасия Киевская: Жизнеописание основательницы Киево-Покровского женского мона­стыря. – К.: Свято-Покровский женский монастырь, 2010.

[3] Концевич Е. Схиигумения София, Настоятельница Покров­ского Монастыря в Киеве. – Форэствиль, Калифорния: Свято-Ильинское издание, 1976. – С. 23.

[4] ЦГАООУ, г. Киев. Автобиография схиигумении Софии (Гриневой): Ф. 263. – Оп. 1. – Д. 460. – Л. 18-22. (Далее – Автобиография Софии Гринёвой).

[5] Концевич Е. Схиигумения София… – С. 23.

[6] См. подробнее: Шкаровский М.В. Иосифлянское движение в Киеве в первой половине 1930-х годов: Священник Димитрий Шпаковский и епископ Дамаскин (Цедрик) // Труди Київської Духовної Академії. – 2011. – № 14. – С. 204-222.

[7] Цит. по: Концевич Е. Схиигумения София… – С. 25.

[8] Автобиография Софии Гриневой: Ф. 263. – Оп. 1. – Д. 460. – Л. 18-22.

[9] См. Концевич Е. Схиигумения София… – С. 35.

[10] Воспоминания Михаила Даниловича Нечитайленко, послушника схии­гумении Софии (Гринёвой): Аудиозапись. – Архив В.В. Шумило.

[11] ЦГАООУ, г. Киев. – Ф. 263. – Оп. 1. – Д. 460. – Л. 43.

[12] Воспоминания Михаила Даниловича Нечитайленко.

[13] ЦГАООУ, г. Киев. – Ф. 263. – Оп. 1. – Д. 460. – Л. 46.

[14] Лермонтов М.Ю. Полное собрание сочинений: В 5 т. – М., Л.: Академия, 1935-1937. – Т. 1: 1828-1835. – С. 142.

[15] Матф. 11:11.

[16] Матф. 11:13.

[17] Апухтин А.Н. Сочинения. – М.: Тип. А.С. Суворина, 1896. – С. 2.

[18] См. подробнее: Милосердия Божие: Из воспоминаний Н.А. Верховцевой // Даниловский благовестник. – 1998. – № 9. – С. 102-106.

[19] Игумения София Покровского монастыря города Киева: Воспомина­ния родной сестры Марии Евгеньевны Поповой (урожденной Гринёвой) // Православная жизнь (Джорданвилль, США). – 1956. – № 1. – С. 10-15.

[20] Быт. 1:26. 

[21] Воспоминания Михаила Даниловича Нечитайленко.

[22] См. подробнее: Миллер Любовь. Святая мученица Российская Великая княгиня Елизавета Федоровна. – Frankfurt am Main: Посев, 1988.

[23] См. подробнее: Преподобная Екатерина Леснинская: Наставница совре­менного женского монашества. – Provemont: Свято-Богородицкий Леснинский монастырь, 2010.

[24] П.Е. [Послушница Екатерина]. Диакониссы первых веков христи­анства. – Сергиев Посад: Типография Св.-Тр. Сергиевой Лавры, 1909.

[25] Там же. – С. 49.

[26] Там же.

[27] Номинально проект о возрождении чина диаконисс был одобрен Святейшим Синодом в 1908 году и рассматривался на Поместном Соборе 1918 года, но по политическим причинам указ о возрождении чина не был приведен в исполнение. Исключением стала Марфо-Мариинская обитель, проведшая в жизнь служение диаконисс, иногда даже без монашеского пострига, еще до решения Синода.

Источник

Read more

Реабилитированы более 40 монахинь женского монастыря Тулы, осужденных за агитацию против советской власти

В Тульской области реабилитировали осужденных за контрреволюцию монахиньТула. 31 октября. ИНТЕРФАКС - Прокуратура Тульской области реабилитировала 42 монахини Успенского женского монастыря Тулы, которые были осуждены в 1931 году за агитацию против партии и советской власти, сообщила пресс-служба областной прокуратуры.

Установлено, что постановлением тройки при ПП ОГПУ МО от 9 августа 1931 года 42 монахини Успенского женского монастыря Тулы были осуждены по ст.58-10 УК РСФСР за систематическую агитацию, направленную против проводимых мероприятий партии и советской власти.

Монахини были лишены права проживания в Московской, Ленинградской и Западной областях, на Украине, в Закавказье, Узбекской, Таджикской, Армянской республиках, а также в Красноводске, Чите, всех центральных округах, областях, краях, автономных республиках и погранокругах сроком на три года.

На основании закона РФ "О реабилитации жертв политических репрессий" в связи с тем, что они осуждены во внесудебном порядке и инкриминируемый им состав преступлений декриминализирован, прокуратура приняла решение о реабилитации каждой из 42 монахинь.

Всего в Тульской области реабилитировано свыше 30 тыс. человек, отметили в прокуратуре.

Успенский монастырь - упраздненная женская обитель, находится на центральной площади Тулы. Монастырь был основан в XVII веке у стен Тульского кремля. Его несколько раз перестраивали, были возведены семиярусная колокольня, церковь Спаса Преображения, Знаменская церковь. К началу XX века в монастыре было около 400 монахинь.

После установления советской власти монастырь был упразднен, а собор закрыт. В 1930-х годах его пытались взорвать, но собор оказался очень прочным и выстоял. Тогда с него сбили купола и разместили филиал государственного архива.

В сентябре 2006 года собор был возвращен верующим, а 24 января 2007 года престол нижнего храма освятил архиепископ Тульский и Белевский Алексий, и туда были перенесены мощи святого Иоанна Тульского.

В настоящее время в Свято-Успенском кафедральном соборе проходят основные службы Тульской епархии.

Источник

Read more

Joomla SEF URLs by Artio