RizVN Login



   

АКТУАЛЬНЫЕ НОВОСТИ

Август 2017

31 Август 2017

Жизнь после смерти. Рассказ

«ПРАВОСЛАВНАЯ ЖИЗНЬ».
Ежемѣсячное приложеніе къ журналу «Православная Русь».
 
№7 (319). – Іюль 1976 года.
 
НЕВѢРОЯТНОЕ ДЛЯ МНОГИХЪ, НО ИСТИННОЕ ПРОИСШЕСТВІЕ.
 
Ниже воспроизводится повѣствованіе человѣка, возвращеннаго къ жизни послѣ смерти, преданное гласности г. К. Икскуль въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» въ концѣ прошлаго [XIX] столѣтія. Въ 1910 году Архіепископъ Никонъ, членъ Святѣйшаго Синода, помѣстилъ этотъ разсказъ въ издававишхся имъ «Троицкихъ листкахъ» съ такимъ примѣчаніемъ: «По поводу этого разсказа въ свое время мы имѣли переписку съ авторомъ, который подтвердилъ истинность происшествія, присовокупивъ, что лицо, отъ имени коего ведется разсказъ, послѣ описаннйго событія поступило въ монастырь. Ввиду того, что все повѣданное здѣсь не противорѣчитъ церковнымъ воззрѣніямъ на таинство смерти и загробную жизнь, находимъ полезнымъ перепечатать разсказъ въ отдѣльномъ изданіи».
 
*     *     *
/с. 4/ Не буду вдаваться здѣсь въ общую характеристику моей личности, такъ какъ это не къ дѣлу, и постараюсь представить себя читателю только въ моихъ отношеніяхъ къ религіозной области.
Какъ выросшій въ православной и довольно набожной семьѣ и затѣмъ учившійся въ такомъ заведеніи, гдѣ невѣріе не почиталось признакомъ геніальности ученика, изъ меня не вышелъ ярый, завзятый отрицатель, какими были большинство молодыхъ людей моего времени. Получилось изъ меня, въ сущности, что-то весьма неопредѣленное: я не былъ атеистомъ, и никакъ не могъ считать себя сколько-нибудь религіознымъ человѣкомъ, а такъ какъ то и другое являлось не слѣдствіемъ моихъ убѣжденій, но сложилось лишь въ силу извѣстной обстановки, то и прошу читателя самого подыскать должное опредѣленіе моей личности въ семъ отношеніи.
Оффиціально я носилъ званіе христіанина, но, несомнѣнно, никогда не задумывался надъ тѣмъ, имѣю ли я, дѣйствительно, право на такое званіе; никогда мнѣ даже и въ голову не пришло провѣрить — чего требуетъ оно отъ меня и удовлетворяю ли я его требованіямъ? Я всегда говорилъ, что я вѣрую въ Бога, но если бы меня спросили, какъ я вѣрую, какъ учитъ вѣровать въ Него Православная Церковь, къ которой я принадлежалъ, я несомнѣнно, сталъ бы въ тупикъ. Если бы меня послѣдовательно и обстоятельнѣе — спросили, вѣрую ли я, напримѣръ, въ спасительность для насъ воплощенія и страданій Сына Божія, въ Его второе пришествіе, какъ Судіи, какъ отношусь я къ Церкви, вѣрую ли въ необходимость ея учрежденія, въ святость и спасительность для насъ ея таинствъ и проч., — я воображаю только, какихъ нелѣпостей наболталъ бы я въ отвѣтъ.
Вотъ обращикъ:
Однажды бабушка моя, которая сама всегда строго соблюдала постъ, сдѣлала мнѣ замѣчаніе, что я не исполняю этого.
— Ты еще силенъ и здоровъ, аппетитъ у тебя прекрасный, стало быть, отлично можешь кушать постное. Какъ же не исполнять даже и такихъ установленій Церкви, которыя для насъ и не трудны?
— Но это, бабупгка, совсѣмъ безсмысленное установленіе, возразилъ я. — Вѣдь и вы кушаете только такъ, машинально, по привычкѣ, а осмысленно никто такому учрежденію подчиняться не станетъ.
— Почему же безсмысленное?
/с. 5/ — Да не все ли равно Богу, что я буду ѣсть: ветчину или балыкъ?
Неправда ли, какая глубина понятій образованнаго человѣка о сущности поста!
— Какъ же это ты такъ выражаешься? — продолжала, между тѣмъ, бабушка. — Развѣ можно говорить: безсмысленное установленіе, когда Самъ Господь постился?
Я былъ удивленъ такимъ сообщеніемъ, и только при помощи бабушки вспомнилъ евангельское повѣствованіе объ этомъ обстоятельствѣ. Но то, что я совсѣмъ забылъ о немъ, какъ видите, нисколько не мѣшало мнѣ пуститься въ возраженія, да еще довольно высокомѣрнаго тона.
И не подумайте, читатель, чтобъ я былъ пустоголовѣе, легкомысленнѣе другихъ молодыхъ людей моего круга.
Вотъ вамъ еще одинъ образецъ.
Одного изъ моихъ сослуживцевъ, и еще слывшаго за человѣка начитаннаго и серіезнаго, спросили: вѣруетъ ли онъ во Христа, какъ въ Богочеловѣка? Онъ отвѣчалъ, что вѣруетъ, но сейчасъ же изъ дальнѣйшаго разговора выяснилось, что воскресеніе Христа онъ отрицаетъ.
— Позвольте, да вы же говорите что то очень странное, возразила одна пожилая дама. Что же, по вашему, далѣе послѣдовало со Христомъ? Если вы вѣруете въ Него, какъ въ Бога, какъ же вмѣстѣ съ этимъ вы допускаете, что Онъ могъ совсѣмъ умереть, то есть прекратить Свое бытіе?
Мы ждемъ какого-нибудь хитроумнаго отвѣта отъ нашего умника, какихъ-нибудь тонкостей въ пониманіи смерти или новаго толкованія означеннаго событія. Ничуть не бывало. Отвѣчаетъ просто.
— Ахъ, этого я не сообразилъ! Сказалъ — какъ чувствовалъ.
II.
Вотъ совершенно подобная же несообразность засѣла и, по недосмотру, свила себѣ прочное гнѣздо и въ моей головѣ.
Я вѣровалъ въ Бога какъ будто такъ, какъ и слѣдовало, то есть понималъ Его какъ Существо личное, всемогущее, вѣчное; признавалъ человѣка Его твореніемъ но въ загробную жизнь не вѣрилъ.
Недурною иллюстраціей къ легкомыслію нашихъ отношеній и къ религіи, и къ своему внутреннему устроенію можетъ служить то, что я и не зналъ въ себѣ этого невѣрія, пока, такъ же, какъ и вышеупомянутаго моего сослуживца, его не обнаружилъ случай.
Судьба столкнула меня въ знакомствѣ съ однимъ серіезнымъ и очень образованнымъ человѣкомъ; онъ былъ при этомъ и чрезвычайно симпатиченъ и одинокъ.
Придя однажды къ нему, я засталъ его за чтеніемъ катехизиса.
— Что это вы, Прохоръ Александровичъ (такъ звали моего знакомаго), или въ педагоги собираетесь? — удивленно спросилъ я, указывая на книжку.
/с. 6/ — Какое, батенька мой въ педагоги! Хоть бы въ школьники порядочные попасть. Гдѣ ужъ другихъ учить! Самому надо къ экзамену готовиться. Вѣдь сѣдина то, видите, чуть не съ каждымъ днемъ увеличивается; того и гляди вызовутъ, — со своею обычною добродушною улыбкой проговорилъ онъ.
Я не принялъ его словъ въ подлинномъ значеніи, подумавъ, что ему, какъ человѣку всегда много читающему, просто понадобилась какая-нибудь справка въ катехизисѣ. А онъ, желая, очевидно, объяснить странное для меня чтеніе, сказалъ:
— Много всякой современной чепухи читать приходится, вотъ и повѣряю себя, чтобы не сбиться. Вѣдь экзаменъ то намъ предстоитъ грозный, грозный уже тѣмъ, что никакихъ передержекъ не дадутъ.
— Но неужели же вы вѣрите этому?
— То есть какъ же въ это не вѣрить? Куда же я дѣнусь, позвольте узнать? Неужели такъ-таки и разсыплюсь въ прахъ? А если не разсыплюсь, такъ ужъ тутъ и вопроса не можетъ быть о томъ, что къ отвѣту потребуютъ, Я не пень, я съ волей и разумомъ, я сознательно жилъ и... грѣшилъ...
— Не знаю, Прохоръ Александровичъ, какъ и изъ чего могла сложиться у насъ вѣра въ загробную жизнь. Думается, умеръ человѣкъ — и всему тутъ конецъ. Видишь его бездыханнымъ, все это гніетъ, разлагается, о какой же жизни можетъ явиться тутъ представленіе? — проговорилъ я, тоже высказывая, что чувствовалъ и какъ стало быть сложилось у меня понятіе.
— Позвольте, а куда же Лазаря Виѳанскаго прикажете мнѣ дѣвать? Вѣдь это фактъ. И онъ вѣдь такой же человѣкъ, изъ этой же глины слѣпленъ, что и я.
Я съ нескрываемымъ удивленіемъ смотрѣлъ на моего собесѣдника. Неужели же этотъ образованный человѣкъ вѣритъ такимъ невѣроятностямъ?
А Прохоръ Александровичъ, въ свою очередь посмотрѣлъ на меня пристально съ минуту, и затѣмъ, понизивъ голосъ, спросилъ:
— Или вы невѣръ?
— Нѣтъ, почему же? Я вѣрую въ Бога, — отвѣтилъ я.
— А богооткровенному ученію не вѣрите? Впрочемъ, нынче и Бога стали различно понимать, и богооткровенную истину сталъ чуть не каждый по своему усмотрѣнію передѣлывать, какія то классификаціи тутъ позавели: въ это, молъ, должно вѣрить, а въ это можно и не вѣрить, а въ это и совсѣмъ не надо вѣрить! Какъ будто истинъ нѣсколько, а не одна. И не понимаютъ, что они ужъ вѣруютъ въ продукты собственнаго ума и воображенія, и что если такъ, тогда ужъ для вѣры въ Бога тутъ нѣтъ мѣста.
— Но нельзя же всему вѣрить. Иногда встрѣчаются такія странныя вещи...
/с. 7/ — То есть непонятныя? Заставьте понять себя. Не удастся — знайте, что вина здѣсь въ васъ, и покоритесь. Начните простолюдину толковать о квадратурѣ круга, или еще о какой-нибудь премудрости высшей математики, онъ тоже ничего не пойметь, но изъ этого не слѣдуетъ, что и самую эту науку слѣдуетъ отрицать. Конечно, отрицать легче; но не всегда... лѣпо.
Вдумайтесь, какую, въ сущности, несообразность вы говорите: вы говорите, что въ Бога вѣруете, а въ загробную жизнь нѣтъ. Но Богъ не есть же Богъ мертвыхъ, но живыхъ. Иначе какой же это и Богъ? О жизни за гробомъ говорилъ Самъ Христосъ: неужели же Онъ говорилъ неправду? Но въ этомъ не могли обличить Его даже и Его злѣйшіе враги. И зачѣмъ тогда приходилъ и страдалъ Онъ, если намъ предстоитъ лишь разсыпаться въ прахъ?
Нѣтъ, такъ нельзя. Это нужно непремѣнно, непремѣнно, — вдругъ горячо заговорилъ онъ, — исправить. Вѣдь поймите, какъ это важно. Такая вѣра должна вѣдь совсѣмъ иначе освѣтить вашу жизнь, дать ей иной смыслъ, направить иначе всю вашу дѣятельность. Это цѣлый нравственный переворотъ. Въ этой вѣрѣ для васъ и узда, и въ то же время и утѣшеніе, и опора для борьбы съ неизбѣжными для всякаго человѣка житейскими невзгодами.
III.
Я понималъ всю логичность словъ почтеннаго Прохора Александровича, но, конечно, нѣсколько минутъ бесѣды не могли поселить во мнѣ вѣры въ то, во что я привыкъ не вѣрить, и разговоръ съ нимъ, въ сущности, послужилъ лишь къ обнаруженію моего взгляда на извѣстное обстоятельство, — взгляда, котораго я самъ дотолѣ хорошо не зналъ, потому что высказывать его не приходилось, а раздумывать о немъ и подавно.
А Прохора Александровича, повидимому, серіезно взволновало мое невѣріе; онъ нѣсколько разъ въ теченіе вечера возвращался къ этой темѣ, и когда я собирался уходить отъ него, онъ наскоро выбралъ нѣсколько книгъ въ своей обширной библіотекѣ и, подавая ихъ мнѣ, сказалъ.
— Прочтите ихъ и непремѣнно прочтите, потому что такъ этого оставлять нельзя. Я увѣренъ, что разсудочно вы скоро поймете и убѣдитесь въ полной неосновательности вашего невѣрія, но надобно это убѣжденіе провести изъ ума въ сердце, надо, чтобы сердце поняло, а иначе оно продолжится у васъ часъ, день — и опять разлетится, — потому что умъ — это рѣшето, чрезъ которое только проходятъ разныя помышленія, а кладовая для нихъ не тамъ.
Я прочелъ книжки, не помню ужъ, всѣ ли, но оказалось, что привычка была сильнѣе моего разума. Я признавалъ, что все написанное въ этихъ книжкахъ было убѣдительно, доказательно, — по скудости моихъ познаній въ религіозной области я и не могъ возразить чего-ни/с. 8/будь мало мальски серіезнаго на имѣвшіеся въ нихъ доводы, — а вѣры у меня все-таки не явилось.
Я сознавалъ, что это не логично, вѣрилъ, что все, написанное въ книгахъ — правда, но чувства вѣры у меня не было, и смерть такъ и оставалась въ моемъ представленіи абсолютнымъ финаломъ человѣческаго бытія, за которымъ слѣдовало лишь разрушеніе.
Къ моему несчастію, случилось такъ, что вскорѣ послѣ означеннаго разговора съ Прохоромъ Александровичемъ я выѣхалъ изъ того городка, гдѣ онъ жилъ, и мы больше съ нимъ не встрѣчались. Не знаю, быть можетъ, ему, какъ человѣку умному и располагавшему обаяніемъ горячо-убѣжденнаго человѣка, удалось бы хотя сколько-нибудь углубить мои взгляды и отношенія къ жизни и вещамъ вообще, и черезъ это внести и нѣкоторое измѣненіе въ мои понятія о смерти, — но предоставленный самому себѣ и не будучи вовсе по характеру особенно вдумчивымъ и серіезнымъ молодымъ человѣкомъ, я нисколько не интересовался такими отвлеченными вопросами и, по своему легкомыслію, даже на первое время ни капельки не задумался надъ словами Прохора Александровича о важности недостатка въ моей вѣрѣ и необходимости избавиться отъ него.
А затѣмъ время, перемѣна мѣстъ, встрѣчи съ новыми людьми не только вывѣтрили изъ моей памяти и этотъ вопросъ, и бесѣду съ Прохоромъ Александровичемъ, но даже и самый образъ его и мое кратковременное знакомство съ нимъ.
IV.
Прошло не мало лѣтъ. Къ стыду моему долженъ сказать, что я мало измѣнился за истекшіе годы нравственно. Хотя я уже находился въ преполовеніи дней моихъ, то есть былъ уже человѣкомъ среднихъ лѣтъ, но въ моихъ отношеніяхъ къ жизни и себѣ немного прибыло серіезности. Я не осмыслилъ жизни, какое то мудреное познаніе самого себя оставалось для меня такою же «химерическою» выдумкой, какъ разсужденія метафизика въ извѣстной баснѣ того же имени, я и жилъ, водясь тѣми же грубоватыми, пустыми интересами, тѣмъ же лживымъ и довольно-таки низменнымъ пониманіемъ смысла жизни, какими живетъ большинство свѣтскихъ людей моей среды и образованія.
На той же точкѣ стояло и мое отношеніе къ религіи, то есть я по прежнему не былъ ни атеистомъ, ни сколько-нибудь осмысленно набожнымъ человѣкомъ. Я, какъ и прежде, ходилъ по привычкѣ изрѣдка въ церковь, по привычкѣ говѣлъ разъ въ годъ, по привычкѣ крестился, когда полагалось — и этимъ ограничивалось все. Никакими вопросами религіи я не интересовался и даже не понималъ, что тамъ можно чѣмъ-нибудь интересоваться; кромѣ, конечно, самыхъ элементарныхъ, азбучныхъ понятій, я ничего не зналъ здѣсь, но мнѣ казалось, что я отлично знаю и понимаю все и что все тутъ такъ просто, «не хитро», что «образованному» человѣку не надъ чѣмъ и голову трудить. Наивность /с. 9/ уморительная, но, къ сожалѣнію, очень свойственная «образованнымъ» людямъ нашего вѣка.
Само собою разумѣется, что при наличности такихъ данныхъ, ни о какомъ прогрессированіи моего религіознаго чувства, ни о расширеніи круга моихъ познаній въ этой области не могло быть и рѣчи.
V.
И вотъ въ эту пору случилось мнѣ попасть по дѣламъ службы въ К. и заболѣть серіезно.
Такъ какъ ни родныхъ, ни даже прислуги въ К. у меня не было, то и пришлось лечь въ больницу. Доктора опредѣлили у меня воспаленіе легкихъ.
Въ первое время я чувствевалъ себя настолько порядочно, что не разъ уже думалъ, что изъ-за такого пустяка не стоило и ложиться въ больницу; но по мѣрѣ того, какъ болѣзнь развивалась и температура стала быстро подниматься, я понялъ, что съ такимъ «пустякомъ» вовсе было бы не интересно валяться одному одинешеньку въ номерѣ гостиницы.
Въ особенности донимали меня въ больницѣ длинныя зимнія ночи; жаръ совсѣмъ не давалъ спать, иногда даже и лежать было нельзя, а сидѣть на койкѣ и неловко и утомительно: встать и походить по палатѣ не хочется, то неможется; и такъ вертишься, вертишься въ кровати, то ляжешь, то сядешь, то спустишь ноги, то сейчасъ же ихъ опять подберешь, и все прислушиваешься: да когда же эти часы будутъ бить! Ждешь, ждешь, а они, словно на зло, пробьють два или три, — стало быть, до разсвѣта оставалась еще цѣлая вѣчность. И какъ удручающе дѣйствуетъ на больного этотъ общій сонъ и ночная тишина! Словно живой попалъ на кладбище въ общество мертвецовъ.
По мѣрѣ того, какъ дѣло подвигалось къ кризису, мнѣ, конечно, становилось все хуже и труднѣе, по временамъ начало такъ прихватывать, что ужъ было ни до чего, и я томительности безконечныхъ ночей не замѣчалъ. Но не знаю, чему слѣдовало приписать это: тому ли, что я всегда былъ и считалъ себя человѣкомъ очень крѣпкимъ и здоровымъ, или это происходило оттого, что до этого времени я ни разу не болѣлъ серіезно и головѣ моей чужды были тѣ печальныя мысли, какія навѣваютъ иногда тяжелыя болѣзни, — только, какъ ни скверно бывало подчасъ мое самочувствіе, какъ ни круты бывали въ иныя минуты приступы моей болѣзни, мысль о смерти ни разу не пришла мнѣ въ голову.
Я съ увѣренностію ожидалъ, что не сегодня-завтра долженъ наступить поворотъ къ лучшему и нетерпѣливо спрашивалъ всякій разъ, когда у меня вынимали градусникъ изъ-подъ руки, какова у меня температура. Но, достигнувъ извѣстной высоты, она словно замерла на одной точкѣ, и на мой вопросъ я постоянно слышалъ въ отвѣтъ: «сорокъ и девять десятыхъ», «сорокъ одинъ», «сорокъ и восемь десятыхъ».
/с. 10/ — Ахъ, какая же это длинная канитель! — съ досадой говорилъ я, и затѣмъ спрашивалъ у доктора, неужели же и мое поправленіе будетъ идти такимъ же черепашьимъ шагомъ?
Видя мое нетерпѣніе, докторъ утѣшалъ меня и говорилъ, что въ мои годы и съ моимъ здоровьемъ нечего бояться, что выздоровленіе не затянется, что при такихъ выгодныхъ условіяхъ послѣ всякой болѣзни можно оправиться чуть ли не въ нѣсколько дней.
Я вполнѣ вѣрилъ этому и подкрѣплялъ свое терпѣніе мыслію, что остается только какъ-нибудь дождаться кризиса, а тамъ все сразу какъ рукой сниметъ.
VI.
Въ одну ночь мнѣ было особенно плохо; я метался отъ жара, и дыханіе было крайне затруднено, но къ утру мнѣ вдругъ сдѣлалось легче настолько, что я могъ даже заснуть. Проснувшись, первою моею мыслію, при воспоминаніи о ночныхъ страданіяхъ, было:
«Вотъ это, вѣроятно, и былъ переломъ. Авось теперь конецъ и этимъ придушиваніямъ, и этому несносному жару».
И увидавъ входившаго въ сосѣднюю палату молоденькаго фельдшера, я позвалъ его и попросилъ поставить мнѣ градусникъ.
— Ну, баринъ, теперь дѣло на поправку пошло, — весело проговорилъ онъ, вынимая черезъ положенное время градусникъ, — температура у васъ нормальная.
— Неужели? — радостно спросилъ я.
— Вотъ извольте посмотрѣть: тридцать семь и одна десятая. Да и кашель васъ, кажется, не такъ безпокоилъ.
Я только тутъ спохватился, что я дѣйствительно съ половины ночи совсѣмъ не кашляю и за все утро, хотя и шевелился и выпилъ нѣсколько глотковъ горячаго чая, тоже ни разу не кашлянулъ.
Въ девять часовъ пришелъ докторъ. Я сообщилъ ему, что ночью мнѣ было нехорошо, и высказалъ предположеніе, что, вѣроятно, это былъ кризисъ, но что теперь я чувствую себя не дурно и передъ утромъ могъ даже заснуть нѣсколько часовъ.
— Вотъ это и отлично, — проговорилъ онъ и подошелъ къ столу просмотрѣть лежавшія на немъ какія-то таблички или списки.
— Градусникъ прикажете ставить? — спросилъ у него въ это время фельдшеръ. — Температура у нихъ нормальная.
— Какъ нормальная? — быстро поднявъ голову отъ стола и съ недоумѣніемъ глядя на фельдшера, спросилъ докторъ.
— Такъ точно, я сейчасъ смотрѣлъ.
Докторъ велѣлъ вновь поставить градусникъ и даже самъ посмотрѣлъ, правильно ли он поставленъ.
Но на этотъ разъ градусникъ не дотянулъ и до тридцати семи: оказалось тридцать семь безъ двухъ десятыхъ.
Докторъ досталъ изъ бокового кармана сюртука свой градусникъ, /с. 11/ встряхнулъ, повертѣлъ его въ рукахъ, очевидно удостовѣряясь въ его исправности, и поставилъ мнѣ.
Второй показалъ то же, что и первый.
Къ моему удивленію, докторъ не выразилъ ни малѣйшей радости по поводу этого обстоятельства, не сдѣлавъ даже, ну, хоть бы изъ приличія, сколько-нибудь веселой мины, и, повертѣвшись какъ-то суетливо и безтолково у стола, вышелъ изъ палаты, и черезъ минуту я услыхалъ, что въ комнатѣ зазвенѣлъ телефонъ.
VII.
Вскорѣ явился старшій врачъ; они вдвоемъ выслушали, осмотрѣли меня — и велѣли чуть не всю мою спину облѣпить мушками; затѣмъ, прописавъ микстуру, они не сдали мой рецептъ съ прочими, но послали отдѣльно съ нимъ фельдшера въ аптеку; очевидно, съ приказаніемъ приготовить его не въ очередь.
— Послушайте, чего это вы вздумали теперь-то, когда я чувствую себя совсѣмъ не плохо, жечь меня мушками? — спросилъ я у старшаго доктора.
Мнѣ показалось, будто доктора смутилъ или раздосадовалъ мой вопросъ, и онъ нетерпѣливо отвѣтилъ:
— Ахъ, Боже мой! Да нельзя же васъ сразу бросить безъ всякой помощи, на произвйлъ болѣзни, потому, что вы чувствуете себя нѣсколько лучше! Надо же повытянуть изъ васъ всю ту дрянь, что накопилась тамъ за это время.
Часа черезъ три младшій докторъ вновь заглянулъ ко мнѣ; онъ посмотрѣлъ, въ какомъ состояніи были поставленныя мнѣ мушки, спросилъ, сколько ложекъ микстуры успѣлъ я принять. Я сказалъ — три.
— Кашляли вы?
— Нѣтъ, — отвѣчалъ я.
— Ни разу?
— Ни разу.
— Скажите, пожалуйста, — обратился я, по уходѣ врача, къ вертѣвшемуся почти неотлучно въ моей палатѣ фельдшеру, — какая мерзость наболтана въ этой микстурѣ ? Меня тошнитъ отъ нея.
— Тутъ разныя отхаркивающія средства, немножко и ипекакуаны есть, — пояснилъ онъ.
Я въ данномъ случаѣ поступилъ какъ разъ такъ, какъ зачастую поступаютъ нынѣшніе отрицатели въ вопросахъ религіи, то есть, ровно ничего не понимая изъ происходящаго, я мысленно осудилъ и укорилъ въ непониманіи дѣла докторовъ: дали молъ отхаркивающее, когда мнѣ и выхаркиватъ нечего.
VIII.
Между тѣмъ, спустя часа полтора или два послѣ послѣдняго посѣщенія докторовъ, ко мнѣ въ палату снова явилось ихъ дѣлыхъ три: два нашихъ и третій, какой-то важный и осанистый, чужой.
/с. 12/ Долго они выстукивали и выслушивали меня; появился и мѣшокъ съ кислородомъ. Послѣднее нѣсколько удивило меня.
— Теперь-то къ чему же это? — спросилъ я.
— Да надо же профильтровать немножко ваши легкія. Вѣдь они небось чуть не испеклись у васъ, — проговорилъ чужой докторъ.
— А скажите, докторъ, чѣмъ это такъ плѣнила васъ моя спина, что вы такъ хлопочете надъ нею? Вотъ уже третій разъ за утро выстукиваете ее, мушками всю расписали.
Я чувствовалъ себя настолько лучше, сравнительно съ предыдущими днями, и поэтому такъ далекъ былъ мыслію отъ всего печальнаго, что никакіе аксессуары, должно быть, не способны были навести меня на догадки о моемъ дѣйствительномъ положеніи; даже появленіе важнаго чужого доктора я объяснилъ себѣ какъ ревизію или что-нибудь въ этомъ родѣ, никакъ не подозрѣвая, чтобъ онъ вызванъ былъ спеціально для меня, чтобы мое положеніе требовало консиліума. Послѣдній вопросъ я задалъ такимъ непринужденнымъ и веселымъ тономъ, что, вѣроятно, ни у кого изъ моихъ врачей не хватило духу, хотя намекомъ, дать понять мнѣ надвигавшуюся катастрофу. Да и правда, какъ сказать человѣку, полному радостныхъ надеждъ, что ему, быть можетъ, остается всего нѣсколько часовъ жить!
— Теперь-то и надо похлопотать около васъ, — неопредѣленно отвѣтилъ мнѣ докторъ.
Но я и этотъ отвѣтъ понялъ въ желаемомъ смыслѣ, то-есть, что теперь, когда наступилъ переломъ, когда сила недуга ослабѣваетъ, вѣроятно и должно и удобнѣе приложить всѣ средства, чтобъ окончательно выдворить болѣзнь и помочь возстановиться всему, что было поражено ею.
IX.
Помню, часовъ около четырехъ я почувствовалъ какъ бы легкій ознобъ и, желая согрѣться, плотно увернулся въ одѣяло и легъ было въ постель, но мнѣ вдругъ сдѣлалось очень дурно.
Я позвалъ фельдшера; онъ подошелъ, поднялъ меня съ подушки и подалъ мѣшокъ съ кислородомъ. Гдѣ-то прозвенѣлъ звонокъ, и черезъ нѣсколько минутъ въ мою палату торопливо вошелъ старшій фельдшеръ, а затѣмъ, одинъ за другимъ, и оба наши врача.
Въ другое время такое необычайное сборище всего медицинскаго персонала и быстрота, съ какою собрался онъ, несомнѣнно удивили и смутили бы меня, но теперь я отнесся къ этому совершенно равнодушно, словно оно и не касалось меня.
Странная перемѣна произошла вдругъ въ моемъ настроеніи! За минуту передъ тѣмъ жизнерадостный, я теперь, хотя и видѣлъ, и отлично понималъ все, что происходило вокругъ меня, но ко всему этому у меня вдругъ явиласъ такая непостижимая безучастность, такая отчужденность, какая, думается, совсѣмъ даже и несвойственна живому существу.
/с. 13/ Все мое вниманіе сосредоточилось на мнѣ же самомъ, но и здѣсь была удивительно своеобразная особенность, какая-то раздвоенность: я вполнѣ ясно и опредѣленно чувствовалъ и сознавалъ себя, и въ то же время относился къ себѣ же настолько безучастно, что, казалось, будто даже утерялъ способность физическихъ ощущеній.
Я видѣлъ, напримѣръ, какъ докторъ протягивалъ руку и бралъ меня за пульсъ — я и видѣлъ, и понималъ, что онъ дѣлалъ, но прикосновенія его не чувствовалъ. Я видѣлъ и понималъ, что доктора, приподнявъ меня, все что-то дѣлали и хлопотали надъ моей спиной, съ которой, вѣроятно, начался у меня отекъ, но что дѣлали они — я ничего не чувствовалъ, и не потому, чтобы въ самомъ дѣлѣ лишился способности ощущать, но потому, что меня нисколько не интересовало это, потому что, уйдя куда-то глубоко внутрь себя, я не прислушивался и не слѣдилъ за тѣмъ, что дѣлали они со мной.
Во мнѣ какъ бы вдругъ обнаружились два существа: одно — крывшееся гдѣ-то глубоко и главнѣйшее; другое — внѣшнее и, очевидно, менѣе значительное; и вотъ теперь словно связывавшій ихъ составъ выгорѣлъ или расплавился, и они распались, и сильнѣйшее чувствовалось мною ярко, опредѣленно, а слабѣйшее стало безразличнымъ. Это слабѣйшее было мое тѣло.
Могу представить себѣ, какъ, быть можетъ, всего нѣсколько дней тому назадъ, былъ бы пораженъ я откровеніемъ въ себѣ этого невѣдомаго мною дотолѣ, внутренняго моего существа и сознаніемъ его превосходства надъ тою, другою моею половиной, которая, по моимъ понятіямъ, и составляла всего человѣка, но которой теперь я почти и не замѣчалъ.
Удивительно было это состояніе: жить, видѣть, слышать, понимать все, и въ то же время какъ бы и не видѣть, и не понимать ничего, такую чувствовать ко всему отчужденность.
X.
Вотъ докторъ задалъ мнѣ вопросъ; я слышу и понимаю, что онъ спрашиваетъ, но отвѣта не даю, не даю потому, что мнѣ незачѣмъ говорить съ нимъ. А вѣдь онъ хлопочетъ и безпокоится обо мнѣ же, но о той половинѣ моего я, которая утратила теперь всякое значеніе для меня, до которой мнѣ нѣтъ никакого дѣла.
Но вдругъ она заявила о себѣ, и какъ рѣзко и необычайно заявила!
Я вдрутъ почувствовалъ, что меня съ неудержимой силой потянуло куда-то внизъ. Въ первыя минуты это ощущеніе было похоже на то, какъ бы ко всѣмъ членамъ моимъ подвѣсили тяжелыя многопудовыя гири, но вскорѣ такое сравненіе не могло уже выразить моего ощущенія: представленіе такой тяги оказывалось уже ничтожнымъ.
Нѣтъ, тутъ дѣйствовалъ какой-то ужасающей силы законъ притяженія.
/с. 14/ Мнѣ казалось, что не только всего меня, но каждый мой членъ, каждый волосокъ, тончайшую жилку, каждую клѣточку моего тѣла въ отдѣльности тянетъ куда-то съ такою же неотразимостью, какъ сильно дѣйствующій магнитъ притягиваетъ къ себѣ куски металла.
И, однако, какъ ни сильно было это ощущеніе, оно не препятствовало мнѣ думать и сознавать все; я сознавалъ и странность самого этого явленія, помнилъ и сознавалъ дѣйствительность, то-есть, что я лежу на койкѣ, что палата моя во второмъ этажѣ, что подо мною такая же комната; но въ то же время, по силѣ ощущенія, я былъ увѣренъ, что, будь подо мною не одна, а десять нагроможденныхъ одна на другую комнатъ, все это мгновенно разступится предо мною, чтобы пропустить меня... куда?
Куда-то дальше, глубже, въ землю.
Да, именно въ землю, и мнѣ захогѣлось лечь на полъ; я сдѣлалъ усиліе и заметался.
XI.
— Агонія, — услышалъ я произнесенное надо мною докторомъ слово.
Такъ какъ я не говорилъ, и взглядъ мой, какъ сосредоточеннаго въ самомъ себѣ человѣка, должно быть, выражалъ полную къ окружающему безучастность, то доктора, вѣроятно, порѣшили, что я, нахожусь въ безсознательномъ состояніи и говорили обо мнѣ надо мною, уже не стѣсняясь. А между тѣмъ, я не только отлично понималъ все, но не могъ не мыслить и въ извѣстной сферѣ не наблюдать.
«Агонія! смерть!» — подумалъ я, услыхавъ слова доктора. «Да неужели же я умираю?» — обращаясь къ самому себѣ, громко проговорилъ я; но какъ? почему? объяснить этого не могу.
Мнѣ вдругъ вспомнилось когда-то давно прочитанное мною разсужденіе ученыхъ о томъ, болѣзненна ли смерть, и, закрывъ глаза, я прислушался къ себѣ, къ тому, что происходило во мнѣ.
Нѣтъ, физическихъ болей я не чувствовалъ никакихъ, но я, несомнѣнно, страдалъ, мнѣ было тяжко, томно. Отъ чего же это? Я зналъ, отъ какой болѣзни я умираю; что же, душилъ ли меня отекъ, или онъ стѣснилъ дѣятельность сердца и оно томило меня? Не знаю, быть можетъ, таково было опредѣленіе наступавшей смерти по понятіямъ тѣхъ людей, того міра, который былъ теперь такъ чуждъ и далекъ для меня, я же чувствовалъ только то непреодолимое стремленіе куда-то, тяготѣніе къ чему-то, о которомъ говорилъ выше.
И я чувствовалъ, что тяготѣніе это съ каждымъ мгновеніемъ усиливается, чго я уже вотъ-вотъ совсѣмъ близко подхожу, почти касаюсь того влекущаго меня магнита, прикоснувшись къ которому, я всѣмъ моимъ естествомъ припаяюсь, сростусь съ нимъ такъ, что ужъ никакая сила не въ состояніи будетъ отдѣлить меня отъ него. И чѣмъ сильнѣе чувствовалъ я близость этого момента, тѣмъ страшнѣе и тяжелѣе ста/с. 15/новилось мнѣ, потому что вмѣстѣ съ этимъ ярче обнаруживался во мнѣ протестъ, яснѣе чувствовалъ, что весь я не могу слиться что что-то должно отдѣлиться во мнѣ, и это что-то рвалось отъ невѣдомаго мнѣ предмета притяженія съ такою же силою, съ какой что-то другое во мнѣ стремилось къ нему. Эта борьба и причиняла мнѣ истому, страданія.
XII.
Значеніе услышаннаго мною слова «агонія» было вполнѣ понятно для меня, но все во мнѣ какъ-то перевернулось теперь отъ моихъ отношеній, чувствъ и до понятій включительно.
Несомнѣнно, если бы я услышалъ это слово хотя тогда, когда трое докторовъ выслушивали меня, я былъ бы невыразимо испуганъ имъ. Несомнѣнно также, что, не случись со мною такого страннаго переворота, оставайся я въ обычномъ состояніи больного человѣка, я и въ данную минуту, зная, что наступаетъ смерть, понималъ бы и объяснялъ бы все происходящее со мной иначе; но теперь слова доктора только удивили меня, не вызвавъ того страха, какой вообще присущъ людямъ при мысли о смерти, и далъ совсѣмъ неожиданное, въ сопоставленіи съ моими прежними понятіями, толкованіе тому состоянію, какое испытывалъ я.
«Такъ вотъ оно что! Это она, земля, такъ тянетъ меня», вдругъ ясно выплыло въ моей головѣ. «То-есть не меня, а то свое, что на время дала мнѣ. И она ли тянетъ или оно стремится къ ней?»
И то, что прежде казалось мнѣ столь естественнымъ и достовѣрнымъ, то-есть, что весь я по смерти разсыплюсь въ прахъ, теперь явилось для меня противоестественнымъ и невозможнымъ.
«Нѣтъ, весь я не уйду, не могу», чуть ли не громко крикнулъ я, и сдѣлалъ усиліе освободиться, вырваться отъ той силы, что влекла меня, и вдругъ почувствовалъ, что мнѣ стало легко.
Я открылъ глаза, и въ моей памяти съ совершенной ясностью, до малѣйшихъ подробностей запечатлѣлось все, что увидѣлъ я въ ту минуту.
Я увидѣлъ, что стою одинъ посреди комнаты; вправо отъ меня, обступивъ что-то полукругомъ, столпился весь медицинскій персоналъ: заложивъ руки за спину и пристально глядя на что-то, чего мнѣ за ихъ фигурами не было видно, стоялъ старшій врачъ; подлѣ него, слегка наклонившись впередъ — младшій; старикъ фельдшеръ, держа въ рукахъ мѣшокъ съ кислородомъ, нерѣшительно переминался съ ноги на ногу, повидимому, не зная, что дѣлать ему теперь со своей ношей, отнести ли ее, или она можетъ еще понадобиться; а молодой, нагнувшись, поддерживалъ что-то, но мнѣ изъ-за его плеча виденъ былъ только уголъ подушки.
Меня удивила эта группа; на томъ мѣстѣ, гдѣ стояла она, была койка. Что же теперь привлекало тамъ вниманіе этихъ людей, на что /с. 16/ смотрѣли они, когда меня ужъ тамъ не было, когда я стоялъ посреди комнаты?
Я подвинулся и глянулъ туда, куда глядѣли всѣ они: Тамъ на койкѣ лежалъ я.
XIII.
Не помню, чтобы я испыталъ что-нибудь похожее на страхъ при видѣ своего двойника; меня охватило только недоумѣніе: какъ же это? Я чувствую себя здѣсь, между тѣмъ и тамъ тоже я.
Я оглянулся на себя, стоящаго посреди комнаты. Да, это, несомнѣнно, былъ я, точно такой же, какимъ я зналъ себя.
Я захотѣлъ осязать себя, взять правою рукою за лѣвую: моя рука прешла насквозь; попробовалъ охватить себя за талію — рука снова прошла чрезъ мой корпусъ, какъ по пустому пространству.
Пораженный такимъ страннымъ явленіемъ, я хотѣлъ, чтобы мнѣ со стороны помогли разобраться въ немъ, и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, протянулъ руку, желая дотронуться до плеча доктора, но почувствовалъ, что и иду я какъ-то странно, не ощущая прикосновенія къ полу, и рука моя, какъ ни стараюсь я, все никакъ не можетъ достигнуть фигуры доктора, всего, можетъ быть, какой-нибудь вершокъ-два остается иространства, а дотронуться до него не могу.
Я сдѣлалъ усиліе твердо встать на полъ, но, хотя корпусъ мой повиновался моимъ усиліямъ и опускался внизъ, а достигнуть пола, такъ же, какъ фигуры доктора, мнѣ оказалось невозможнымъ. Тутъ тоже оставалось ничтожное пространство, но преодолѣть его я никакъ не могъ.
И мнѣ живо вспомнилось, какъ нѣсколько дней тому назадъ сидѣлка нашей палаты, желая предохранить мою микстуру отъ порчи, опустила пузырь съ нею въ кувшинъ съ холодной водой, но воды въ кувшинѣ было много, и она сейчасъ же вынесла легкій пузырь на верхъ, а старушка, не понимая въ чемъ дѣло, настойчиво и разъ, и въ другой, и въ третій опускала его на дно и даже придерживала его пальцемъ, въ надеждѣ, что онъ устоится, но едва принимала палецъ, какъ онъ снова выворачивался на поверхность.
Такъ, очевидно, и для меня, теперешняго меня, окружавшій воздухъ былъ уже слишкомъ плотенъ.
XIV.
Что же сдѣлалось со мной?
Я позвалъ доктора, но атмосфера, въ которой я находился, оказывалась совсѣмъ непригодною для меня; она не воспринимала и не передавала звуковъ моего голоса, и я понялъ свою полную разобщенность со всѣмъ окружающимъ, свое странное одиночество, и паническій страхъ охватилъ меня. Было дѣйствительно что-то невыразимо ужасное въ отомъ необычайнемъ одиночествѣ. Заблудился ли человѣкъ въ лѣсу, то/с. 17/нетъ ли онъ въ пучинѣ морской, горитъ ли въ огнѣ, сидитъ ли въ одиночномъ заключеніи, — онъ никогда не теряетъ надежды, что его услышатъ; онъ знаетъ, что его поймутъ, лишь бы донесся куда-нибудь его зовъ, его крикъ о помощи; онъ понимаетъ, что его одиночество продолжится только до той минуты, пока онъ не увидитъ живое существо, что войдетъ сторожъ въ его казематъ, и онъ можетъ сейчасъ же заговорить съ нимъ, высказать ему, что желаетъ, и тотъ пойметъ его.
Но видѣть вокругъ себя людей, слышать и понимать ихъ рѣчь, и въ то же время знать, что ты, что бы ни случилось съ тобой, не имѣешь никакой возможности заявить имъ о себѣ, ждать отъ нихъ, въ случаѣ нужды, помощи, — отъ такого одиночества волосы на головѣ становились щетиной, умъ цѣпенѣлъ. Оно было хуже пребыванія на необитаемомъ островѣ, потому что тамъ хоть природа воспринимала бы проявленіе нашей личности, а здѣсь въ одномъ этомъ лишеніи возможности сообщаться съ окружающимъ міромъ, какъ явленіи неестественномъ для человѣка, было столько мертвящаго страха, такое страшное сознаніе безпомощности, какого нельзя испытать ни въ какомъ другомъ положеніи и передать словами.
Я, конечно, сдался не сразу; я всячески пробовалъ и старался заявить о себѣ, но попытки эти приводили меня лишь въ полное отчаяніе. Неужели же они не видятъ меня? — съ отчаяніемъ думалъ я, и снова, и снова приближался къ стоящей надъ моей койкой группѣ лицъ, но никто изъ нихъ не оглядывался, не обращалъ на меня вниманія, и я съ недоумѣніемъ осматривалъ себя, не понимая — какъ могутъ они не видѣть меня, когда я такой же, какъ былъ. Но дѣлалъ попытку осязать себя, и рука моя снова разсѣкала лишь воздухъ.
«Но вѣдь я же не призракъ, я чувствую и сознаю себя, и тѣло мое есть дѣйствительное тѣло, а не какой-нибудь обманчивый миражъ», думалъ я, и снова пристально осматривалъ себя и убѣждался, что тѣло мое, несомнѣнно, было тѣло, ибо я могъ всячески разсматривать его и совершенно ясно видѣть малѣйшую черточку, точку на немъ. Внѣшній видъ его оставался такимъ же, какъ былъ и прежде, но измѣнилось, очевидно, свойство его; оно стало недоступно для осязанія, и окружающій воздухъ сталъ настолько плотенъ для него, что не допускалъ его полнаго соприкосновенія съ предметами.
«Астральное тѣло. Кажется, это такъ называется?» мелькнуло въ моей головѣ. «Но почему же, что сталось со мною?» задавалъ я себѣ вопросы, стараясь припомнить, не слышалъ ли я когда-нибудь разсказовъ о такихъ состояніяхъ, странныхъ трансфигураціяхъ въ болѣзняхъ...
XV.
— Нѣтъ, ничего туть не подѣлаешь! Все кончено, — безнадежно махнувъ рукой, проговорилъ въ это время младшій докторъ, и отошелъ отъ койки, на которой лежалъ другой я.
Мнѣ стало невыразимо досадно, что они все толкуютъ и хлопочутъ /с. 18/ надъ тѣмъ моимъ я, котораго я совершенно не чувствовалъ, которое совсѣмъ не существовало для меня, и оставляютъ безъ вниманія другого, настоящаго меня, который все сознаетъ и, мучаясь страхомъ неизвѣстности, ищетъ, требуетъ ихъ помощи.
«Неужели они не спохватятся меня, неужели не понимаютъ, что тамъ меня нѣтъ» — съ досадой думалъ я и, подойдя къ койкѣ, глянулъ на того себя, который, въ ущербъ моему настоящему я, привлекалъ вниманіе находившихся въ палатѣ людей.
Я глянулъ, и тутъ только впервые у меня явилась мысль: да не случилось ли со мною того, что на нашемъ языкѣ, на языкѣ живыхъ людей, опредѣляется словомъ «смерть»?
Это пришло мнѣ въ голову потому, что мое лежавшее на койкѣ тѣло имѣло совершенно видъ мертвеца: безъ движенія, бездыханное, съ покрытымъ какой-то особенной блѣдностью лицомъ, съ плотно сжатыми, слегка посинѣлыми губами, оно живо напомнило мнѣ всѣхъ видѣнныхъ мною покойниковъ. Сразу можетъ показаться страннымъ, что только при видѣ моего бездыханнаго тѣла я сообразилъ, что именно случилось со мною, но, вникнувъ и прослѣдивъ, что чувствовалъ и испытывалъ я, такое странное, по первому взгляду, недоумѣніе мое станетъ понятнымъ.
Въ нашихъ понятіяхъ со словомъ «смерть» неразлучно связано представленіе о какомъ-то уничтоженіи, прекращеніи жизни, какъ же могъ я думать, что умеръ, когда я ни на одну минуту не терялъ самосознанія, когда я чувствовалъ себя такимъ же живымъ, все слышащимъ, видящимъ, сознающимъ, способнымъ двигаться, думать, говорить? О какомъ уничтоженіи могла быть тутъ рѣчь, когда я отлично видѣлъ себя, и въ то же время даже сознавалъ странность своего состоянія? Даже слова доктора, что «все кончено», не остановили на себѣ моего вниманія и не вызвали догадки о случившемся — настолько разнствовало то, что произошло со мною, съ нашими представленіями о смерти!
Разобщеніе со всѣмъ окружающимъ, раздвоеніе моей личности скорѣе всего могло бы дать мнѣ понять случившееся, если бы я вѣрилъ въ существованіе души, былъ человѣкомъ религіознымъ; но этого не было, и я водился лишь тѣмъ, что чувствовалъ, а ощущеніе жизни было настолько ясно, что я только недоумѣвалъ надъ странными явленіями, будучи совершенно не въ состояніи связывать моихъ ощущеній съ традиціонными понятіями о смерти, то-есть, чувствуя и сознавая себя, думать, что я не существую.
Впослѣдствіи мнѣ неоднократно приходилось слышать отъ людей религіозныхъ, то-есть не отрицавшихъ существованія души и загробной жизни, такое мнѣніе или предположеніе, что душа человѣка, едва только сбросить онъ съ себя бренную плоть, сейчасъ же становится какимъ-то всевѣдущимъ существомъ, что для нея ничего нѣтъ непонятнаго и удивительнаго въ новыхъ сферахъ, въ новой формѣ ея бытія, что она не только мгновенно входитъ въ новые законы открывшагося ей нова/с. 19/го міра и своего измѣненнаго существованія, но что все это такъ сродно ей, что тотъ переходъ есть для нея какъ бы возвращеніе въ настоящее отечество, возвращеніе къ естественному ея состоянію. Такое предположеніе основывалось главнымъ образомъ на томъ, что душа есть духъ, а для духа не можетъ существовать тѣхъ ограниченій, какъ существуютъ они для плотскаго человѣка.
XVI.
Предлоложеніе такое, конечно, совершенно невѣрно.
Изъ вышеописаннаго читатель видитъ, что я явился въ этотъ новый міръ такимъ же, какимъ ушелъ изъ стараго, то есть почти съ тѣми же способностями, понятіями и познаніями, какія имѣлъ, живя на землѣ.
Такъ, желая какъ-нибудь заявить о себѣ, я прибѣгалъ къ такимъ же пріемамъ, какіе обыкновенно употребляются для этого всѣми живыми людьми, то-есть я звалъ, подходилъ, старался дотронуться, толкнуть кого-нибудь; замѣтивъ новое свойстве своего тѣла, я находилъ это страннымъ; слѣдовательно, понятія у меня оставались прежнія; иначе это не было бы для меня страннымъ, — и, желая убѣдиться въ существованіи моего тѣла, я опять-таки прибѣгалъ къ обычному мнѣ, какъ человѣку, для этого способу.
Даже понявъ, что я умеръ, я не постигъ какими-нибудь новыми способами происшедшей во мнѣ перемѣны, и, недоумѣвая, то называлъ мое тѣло «астральнымъ», то у меня проносилась мысль, что не съ такимъ ли тѣломъ былъ созданъ первый человѣкъ, и что полученныя имъ послѣ паденія кожаныя ризы, о которыхъ упоминается въ Библіи, не есть ли то бренное тѣло, которое лежитъ на койкѣ и черезъ нѣсколько времени превратится въ прахъ; однимъ словомъ, желая понять случившееся, я подводилъ такія ему объясненія, какія вѣдомы и доступны были мнѣ по моимъ земнымъ познаніямъ.
И это естественно. Душа, понятно, есть духъ, но духъ, созданный для жизни съ тѣломъ; поэтому, какимъ же образомъ тѣло можетъ явиться для нея чѣмъ-то въ родѣ тюрьмы, какими-то узами, приковывающими ее къ несродному будто бы ей существованію?
Нѣтъ, тѣло есть законное, предоставленное ей жилище, и поэтому она явится въ новый міръ въ той степени своего развитія и зрѣлости, какихъ достигла въ совмѣстной жизни съ тѣломъ, въ положенной ей нормальной формѣ ея бытія. Конечно, если человѣкъ былъ при жизни духовно развитъ, настроенъ, его душѣ много будетъ болѣе сродно и оттого понятнѣе въ этомъ новомъ мірѣ, чѣмъ душѣ того, кто жилъ, никогда не думая о немъ, и тогда какъ первая въ состояніи будетъ, такъ сказать, сразу читать тамъ, хотя и не бѣгло и съ запинками, второй, подобно моей, нужно начинать съ азбуки, нужно время, — чтобы уразумѣть и тотъ фактъ, о которомъ она никогда не помышляля, и ту страну въ какую она попала и въ которой никогда и мысленно не бывала.
Вспоминая и продумывая впослѣдствіи свое тогдашнее состояніе замѣтилъ только, что мои умственныя способности дѣйствовали и /с. 20/ тогда съ такою удивительною энергіей и быстротой, что, казалось, не оставалось ни малѣйшей черты времени для того, чтобы съ моей стороны сдѣлать усиліе сообразить, сопоставить, вспомнить что-нибудь; едва что-либо являлось предо мною, какъ память моя, мгновенно пронизывая прошлое, выкапывала всѣ завалявшіеся тамъ и заглохшія крохи знанія по данному предмету, и то, что въ другое время, несомнѣнно, вызвало бы мое недоумѣніе, теперь представлялось мнѣ какъ бы извѣстнымъ. Иногда я даже какимъ-то наитіемъ предугадывалъ и невѣдомое мнѣ, но все-таки не раньше, чѣмъ оно представлялось моимъ глазамъ. Въ этомъ только и заключалась особенность моихъ способностей, кромѣ тѣхъ, которыя являлись слѣдствіемъ моего измѣненнаго естества.
XVII.
Перехожу къ повѣствованію о дальнѣйшихъ обстоятельствахъ моего невѣроятнаго происшествія.
Невѣроятно! Но если оно до сихъ поръ казалось невѣроятнымъ, то эти дальнѣйшія обстоятельства явятся въ глазахъ моихъ образованныхъ читателей такими «наивными» небылицами, что о нихъ и повѣствовать бы не стоило; но, можетъ быть, для тѣхъ, кто пожелаетъ взглянуть на мой разсказъ иначе, самая наивность и скудость послужатъ удостовѣреніемъ его истинности, ибо если бы я сочинялъ, выдумывалъ, то здѣсь для фантазіи открывается широкое поле и, конечно, я бы выдумалъ что-нибудь помудренѣе, поэффектнѣе.
Итакъ, что же дальше было со мною? Доктора вышли изъ палаты, оба фельдшера стояли и толковали о перипетіяхъ моей болѣзни и смерти, а старушка няня (сидѣлка). повернувшись къ иконѣ, перекрестилась и громко высказала обычное въ такихъ случаяхъ пожеланіе мнѣ:
— Ну, царство ему небесное, вѣчный покой...
И едва она произнесла эти слова, какъ подлѣ меня явились два Ангела; въ одномъ изъ нихъ я почему-то узналъ моего Ангела-Хранителя, а другой былъ мнѣ неизвѣстенъ [1].
Взявъ меня подъ руки, Ангелы вынесли меня прямо чрезъ стѣну изъ палаты на улицу.
XVIII.
Смерклось уже, шелъ большой, тихій снѣжокъ. Я видѣлъ это, но холода и вообще перемѣны между комнатною температурой и надвор/с. 21/ною не ощутилъ. Очевидно, подобныя вещи утратили для моего измѣненнаго тѣла свое значеніе. Мы стали быстро подыматься вверхъ. И по мѣрѣ того, какъ подымались мы, взору моему открывалось все большее и большее пространство, и, наконецъ, оно приняло такіе ужасающіе размѣры, что меня охватилъ страхъ отъ сознанія моего ничтожества передъ этой безконечной пустыней. Въ этомъ, конечно, сказывались нѣкоторыя особенности моего зрѣнія. Во-первыхъ, было темно, а я видѣлъ все ясно; слѣдовательно, зрѣніе мое получило способность видѣть въ темнотѣ; во-вторыхъ, я охватывалъ взоромъ такое пространство, какого, несомнѣнно, не могъ охватить моимъ обыкновеннымъ зрѣніемъ. Но этихъ особенностей я, кажется, не сознавалъ тогда, а что я вижу не все, что для моего зрѣнія, какъ ни широкъ его кругозоръ, все-таки существуетъ предѣлъ, — это я отлично понималъ и ужасался. Да, насколько, стало быть, свойственно человѣку цѣнить во что-то свою личность: я сознавалъ себя такимъ ничтожнымъ, ничего не значущимъ атомомъ, появленіе или исчезновеніе котораго, понятно, должно было оставаться совсѣмъ незамѣченнымъ въ этомъ безпредѣльномъ пространствѣ, но вмѣсто того, чтобы находить для себя въ этомъ нѣкоторое успокоеніе, своего рода безопасность, я страшился... что затеряюсь, что эта необъятность поглотитъ меня, какъ жалкую пылинку. Удивительный отпоръ ничтожной точки всеобщему (какъ мнятъ нѣкоторые) закону разрушенія, и знаменательное проявленіе сознанія человѣкомъ его безсмертія, его вѣчнаго личнаго бытія!
XIX.
Идея времени погасла въ моемъ умѣ, и я не знаю, сколько мы еще подымались вверхъ, какъ вдругъ послышался сначала какой-то неясный шумъ, а затѣмъ, выплывъ откуда-то, къ намъ съ крикомъ и гоготомъ стала быстро приближаться толпа какихъ-то безобразныхъ существъ.
«Бѣсы!» — съ необычайной быстротой сообразилъ я и оцѣпенѣлъ отъ какого-то особеннаго, невѣдомаго мнѣ дотолѣ ужаса. Бѣсы! О, сколько ироніи, сколько самаго искреннаго смѣха вызвало бы во мнѣ всего нѣсколько дней, даже часовъ тому назадъ чье-нибудь сообщеніе, не только о томъ, что онъ видѣлъ своими глазами бѣсовъ, но что онъ допускаетъ существованіе ихъ, какъ тварей извѣстнаго рода! Какъ и подобало «образованному» человѣку конца девятнадцатаго вѣка, я подъ названіемъ разумѣлъ дурныя склонности, страсти въ человѣкѣ, почему и самое слово это имѣло у меня значеніе не имени, а термина, опредѣлявшаго извѣстное отвлеченное понятіе. И вдругъ это «извѣстное отвлеченное понятіе» предстало мнѣ живымъ олицетвореніемъ! Не могу и до сихъ поръ сказать, какъ и почему я тогда безъ малѣйшаго недоумѣнія призналъ въ этомъ безобразномъ видѣніи бѣсовъ. Несомнѣнно лишь, что такое опредѣленіе совсѣмъ выходило изъ порядка вещей и логики, ибо, предстань мнѣ подобное зрѣлище въ другое время, я несо/с. 22/мнѣнно сказалъ бы, что это какая-то небылица въ лицахъ, уродливый капризъ фантазіи, — однимъ словомъ, все что угодно, но ужъ, конечно, никакъ не назвалъ бы его тѣмъ именемъ, подъ которымъ понималъ нѣчто такое, чего и видѣть нельзя. Но тогда это опредѣленіе вылилось съ такой быстротой, какъ будто тутъ и думать было незачѣмъ, какъ будто я увидѣлъ что-то давно и хорошо мнѣ извѣстное, и такъ какъ мои умственныя способности работали въ то время, какъ говорилъ я, съ какою-то непостижимою энергіей, то я почти такъ же быстро сообразилъ, что безобразный видъ этихъ тварей не былъ ихъ настоящей внѣшностью, что это былъ какой-то мерзкій маскарадъ, придуманный, вѣроятно, съ цѣлью больше устрашить меня, и на мгновеніе что-то похожее на гордость шевельнулось во мнѣ. Мнѣ стало стыдно за себя, за человѣка вообще, что для того, чтобы испугать его, столь много мнящаго о себѣ, другія твари прибѣгаютъ къ такимъ пріемамъ, какіе нами практикуются по отношенію къ малымъ дѣтямъ.
Окруживъ насъ со всѣхъ сторонъ, бѣсы съ крикомъ и гамомъ требовали, чтобы меня отдали имъ, они старались какъ-нибудь схватить меня и вырвать изъ рукъ Ангеловъ, но, очевидно, не смѣли этого сдѣлать. Среди ихъ невообразимаго и столь же отвратительнаго для слуха, какъ сами они были для зрѣнія, воя и гама я улавливалъ иногда слова и цѣлыя фразы.
— Онъ нашъ: онъ отъ Бога отрекся, — вдругъ чуть не въ одинъ голосъ завопили они, и при этомъ ужъ съ такой наглостью кинулись на насъ, что отъ страха у меня на мгновеніе застыла всякая мысль.
«Это ложь! Это неправда!» — опомнившись, хотѣлъ крикнуть я, но услужливая память связала мой языкъ. Какимъ-то непонятнымъ образомъ мнѣ вдругъ вспомнилось такое маленькое, ничтожное событіе, и къ тому же и относившееся еще къ давно минувшей эпохѣ моей юности, о которомъ, кажется, я и вспомнить никакъ не могъ.
XX.
Мнѣ вспомнилось, какъ еще во времена моего ученья, собравшись однажды у товарища, мы, потолковавъ о своихъ школьныхъ дѣлахъ, перешли затѣмъ на разговоръ о разныхъ отвлеченныхъ и высокихъ предметахъ, — разговоры, какіе велись нами зачастую.
— Я вообще не люблю отвлеченностей, — говорилъ одинъ изъ моихъ товарищей, — а здѣсь ужъ совершенная невозможность. Я могу вѣрить въ какую-нибудь, пусть и неизслѣдованную наукой, силу природы, то есть я могу допустить ея существованіе, и не видя ея явныхъ, опредѣленныхъ проявленій, потому что она можетъ быть очень ничтожной или сливающейся въ своихъ дѣйствіяхъ съ другими силами, и оттого ее трудно и уловить; но вѣровать въ Бога, какъ Существо личное и всемогущее, вѣрить — когда я не вижу нигдѣ ясныхъ проявленій этой Личности — это уже абсурдъ. Мнѣ говорятъ: вѣруй. Но почему долженъ я вѣровать, когда я одинаково могу вѣрить и тому, что Бога нѣтъ. /с. 23/ Вѣдь правда же? И можетъ быть, Его и нѣтъ? — уже въ упоръ ко мнѣ отнесся товарищъ.
— Можетъ быть и нѣтъ, — проговорилъ я.
Фраза эта была въ полномъ смыслѣ слова «празднымъ глаголомъ»: во мнѣ не могла вызвать сомнѣній въ бытіи Бога безтолковая рѣчь пріятеля, я даже не особенно слѣдилъ за разговоромъ, — и вотъ теперь оказалось, что этотъ праздный глаголъ не пропалъ безслѣдно въ воздухѣ, мнѣ надлежало оправдываться, защищаться отъ возводимаго на меня обвиненія, и такимъ образомъ удостовѣрялось евангельское сказаніе, что, если и не по волѣ вѣдущаго тайная сердца человѣческаго Бога, то по злобѣ врага нашего спасенія, намъ дѣйствительно предстоитъ дать отвѣтъ и во всякомъ праздномъ словѣ.
Обвиненіе это, повидимому, являлось самымъ сильнымъ аргументомъ моей погибели для бѣсовъ, они какъ бы почерпнули въ немъ новую силу для смѣлости своихъ нападеній на меня и ужъ съ неистовымъ ревомъ завертѣлись вокругъ насъ, преграждая намъ дальнѣйшій путь.
Я вспомнилъ о молитвѣ и сталъ молиться, призывая на помощь тѣхъ Святыхъ, которыхъ зналъ и чьи имена пришли мнѣ на умъ. Но это не устрашало моихъ враговъ. Жалкій невѣжда, христіанинъ лишь по имени, я чуть ли не впервые вспомнилъ о Той, Которая именуется Заступницей рода христіанскаго.
Но, вѣроятно, горячъ былъ мой порывъ къ Ней, вѣроятно, такъ преисполнена ужаса была душа моя, что едва я, вспомнивъ, произнесъ Ея имя, какъ вокругъ насъ вдругъ появился какой-то бѣлый туманъ, который и сталъ быстро заволакивать безобразное сонмище бѣсовъ. Онъ скрылъ его отъ моихъ глазъ, прежде чѣмъ оно успѣло отдѣлиться: отъ насъ. Ревъ и гоготъ ихъ слышался еще долго, но по тому, какъ онъ постепенно ослабѣвалъ и становился глуше, я могъ понять, что страшная погоня отставала отъ насъ.
XXI.
Испытанное мною чувство страха такъ захватило меня всего, что я не сознавалъ даже, продолжали ли мы и во время этой ужасной встрѣчи нашъ полетъ, или она остановила насъ на время; я понялъ, что мы движемся, что мы продолжаемъ подыматься вверхъ, лишъ когда предо мною снова разостлалось безконечное воздушное пространство.
Пройдя нѣкоторое его разстояніе, я увидѣлъ надъ собою яркій свѣтъ; онъ походилъ, какъ казалось мнѣ, на нашъ солнечный, но былъ гораздно сильнѣе его. Тамъ, вѣроятно, какое-то царство свѣта.
«Да, именно царство, полное владычество свѣта», — предугадывая какимъ-то особымъ чувствомъ еще не видѣнное мною, думалъ я, — потому что при этомъ свѣтѣ нѣтъ тѣней. «Но какъ же можетъ быть свѣтъ безъ тѣни?» — сейчасъ же выступили съ недоумѣніемъ мои земныя понятія.
И вдругъ мы быстро внеслись въ сферу этого свѣта, и онъ буквально /с. 24/ ослѣпилъ меня. Я закрылъ глаза, поднесъ руки къ лицу, но это не помогло, такъ какъ руки мои не давали тѣни. Да и что значила здѣсь подобная защита!
«Боже мой, да что же это такое, что это за свѣть такой? Для меня вѣдь та же тьма. Я не могу смотрѣть и, какъ во тьмѣ, не вижу ничего» — взмолился я, сопоставляя мое земное зрѣніе и забывъ, или, быть можетъ, даже и не сознавая, что теперь такое сравненіе не годилось, что теперь я могъ видѣть и во тьмѣ.
Эта невозможность видѣть, смотрѣть, увеличивала для меня страхъ неизвѣстности, естественный при нахожденіи въ невѣдомомъ мнѣ мірѣ, и я съ тревогой размышлялъ: «Что же будетъ дальше? Скоро ли минемъ мы эту сферу свѣта и есть ли ей предѣлъ, конецъ?»
Но случилось иное. Величественно, безъ гнѣва, но властно и непоколебимо, сверху раздались слова:
— Не готовъ!
И затѣмъ... затѣмъ мгновенная остановка въ нашемъ стремительномъ полетѣ вверхъ — и мы быстро стали опускаться внизъ.
Но прежде чѣмъ покинули мы эти сферы, мнѣ дано было узнать одно дивное явленіе.
Едва сверху раздались означенныя слова, какъ все въ этомъ мірѣ, казалось, каждая пылинка, каждый самомалѣйшій атомъ отозвались на нихъ своимъ изволеніемъ. Словно многомилліонное эхо повторило ихъ на неуловимомъ для слуха, но ощутимомъ и понятномъ для сердца и ума языкѣ, выражая свое полное согласіе съ послѣдовавшимъ опредѣленіемъ. И въ этомъ единствѣ воли была такая дивная гармонія, и въ этой гармоніи столько невыразимой, восторженной радости, предъ которой жалкимъ безсолнечнымъ днемъ являлись всѣ наши земные очарованія и восторги. Неподражаемымъ музыкальнымъ аккордомъ прозвучало это многомилліонное эхо, и душа вся заговорила, вся беззаботно отозвалась на него пламеннымъ порывомъ слиться съ этой общею дивною гармоніей.
XXII.
Я не понялъ настоящаго смысла относившихся ко мнѣ словъ, то есть не понялъ, что долженъ вернуться на землю и снова жить такъ же, какъ раньше жилъ; я думалъ, что меня несутъ въ какія-либо иныя страны, и чувство робкаго протеста зашевелилось во мнѣ, когда предо мною сначала смутно, какъ въ утреннемъ туманѣ, обозначились очертанія города, а затѣмъ и ясно показались знакомыя улицы.
Вотъ и памятное мнѣ зданіе больницы. Такъ же, какъ прежде, чрезъ стѣны зданія и закрытыя двери былъ внесенъ я въ какую-то совершенно неизвѣстную мнѣ комнату: въ комнатѣ этой стояло въ рядъ нѣсколько окрашенныхъ темною краской столовъ, и на одномъ изъ нихъ, покрытомъ чѣмъ-то бѣлымъ, я увидѣлъ лежащаго себя, или вѣрнѣе, мое мертвое окоченѣвшее тѣло.
/с. 25/ Неподалеку отъ моего стола какой-то сѣденькій старичекъ въ коричневомъ пиджакѣ, водя согнутою восковою свѣчкой по строкамъ крупнаго шрифта, читалъ Псалтирь, а по другую сторону, на стоявшей вдоль стѣны черной лавкѣ сидѣла, очевидно, уже извѣщенная о моей смерти и успѣвшая пріѣхать, моя сестра, и подлѣ нея, нагнувшись и что-то тихо говоря — ея мужъ.
— Ты слышалъ Божіе опредѣленіе? — подведя меня къ столу, обратился ко мнѣ безмолствовавшій доселѣ мой Ангелъ Хранитель, и, указавъ затѣмъ рукою на мое мертвое тѣло, сказалъ: «Войди и готовься».
И за симъ, оба Ангела стали невидимы для меня.
XXIII.
Совершенно ясно помню, что и какъ произошло послѣ этихъ словъ со мною.
Сначала я почувствовалъ, что меня какъ бы стѣснило что-то; затѣмъ явилось ощущеніе непріятнаго холода, и возвращеніе этой утраченной мною способности чувствовать такія вещи живо воскресило во мнѣ представленіе прежней жизни, и чувство глубокой грусти какъ бы о чѣмъ-то утраченномъ охватило меня. (Замѣчу здѣсь къ слову, что чувство это осталось послѣ описываемаго мною событія навсегда при мнѣ).
Желаніе вернуться къ прежней жизни, хотя до этой поры въ ней не было ничего особенно скорбнаго, ни на минуту не шевельнулось во мнѣ; меня нисколько не тянуло, ничто не влекло къ ней.
Приходилось ли вамъ, читатель, видѣть пролежавшую нѣкоторое время въ сыромъ мѣстѣ фотографію? Рисунокъ на ней сохранился, но отъ сырости онъ выцвѣлъ, облинялъ и, вмѣсто опредѣленнаго и красиваго изображенія, получилась какая-то сплошная блѣдно-рыжеватая муть. Такъ обезцвѣтилась для меня жизнь, превратясь тоже въ какую-то сплошную водянистую картинку, и таковою остается она въ моихъ глазахъ и по нынѣ.
Какъ и почему почувствовалъ я это сразу — не знаю, но только она ничѣмъ не влекла меня; испытанный мною ранѣе ужасъ отъ сознанія моего разобщенія съ окружающимъ міромъ теперь почему-то утратилъ для меня свое странное значеніе; я видѣлъ, напримѣръ, сестру и понималъ, что не могу сообщаться съ ней, но это нисколько не тяготило меня; я довольствовался тѣмъ, что самъ вижу ее и знаю все о ней; во мнѣ даже не явилось, какъ прежде, желанія заявить какъ-нибудь о своемъ присутствіи.
Впрочемъ и не до того было. Чувство стѣсненія заставляло меня все больше и больше страдать. Мнѣ казалось, что меня словно жмутъ какими-то тисками, и ощущеніе это все усиливалось; я, со своей стороны, не оставался пассивнымъ, дѣлалъ что-то, боролся ли, стараясь освободиться отъ него, или дѣлалъ усилія не освобождаясь, какъ-нибудь /с. 26/ сладить, одолѣть его — опредѣлить не могу, помню только, что мнѣ становилось все тѣсней и тѣсней, и, наконецъ, я потерялъ сознаніе.
XXIV.
Очнулся я уже лежащимъ въ больничной палатѣ на койкѣ.
Открывъ глаза, я увидѣлъ себя окруженнымъ чуть не цѣлою толпою любопытствующихъ, или, выражаясь иначе: съ напряженнымъ вниманіемъ наблюдавшихъ меня лицъ.
У самого моего изголовья, на придвинутомъ табуретѣ, стараясь сохранить свое обычное величіе, сидѣлъ старшій врачъ; его поза и манеры, казалось, говорили, что все это, молъ, вещь обыкновенная, и ничего тутъ нѣтъ удивительнаго, а между тѣмъ въ его устремленныхъ на меня глазахъ такъ и сверкало напряженное вниманіе и недоумѣніе.
Младшій докторъ — тотъ уже безо всякаго стѣсненія буквально впился въ меня глазами, словно стараясь просмотрѣть меня всего насквозь.
У ногъ моей койки, одѣтая въ траурное платье, съ блѣднымъ, взволнованнымъ лицомъ, стояла сестра моя, подлѣ нея — зять, изъ-за сестры выглядывало болѣе другихъ спокойное лицо больничной сидѣлки, а еще дальше за ней виднѣлась ужъ совсѣмъ перепуганная физіономія нашего молодого фельдшера.
Придя окончательно въ себя, я прежде всего привѣтствовалъ сестру; она быстро подошла ко мнѣ, обняла меня и заплакала.
— Ну, батенька, и задали же вы намъ жару! — со свойственнымъ молодости нетерпѣніемъ подѣлиться поскорѣе пережитыми необычайными впечатлѣніями и наблюденіями, проговорилъ младшій докторъ. — Кабы вы знали, что съ вами творилось!
— Да я отлично помню все, что происходило со мной, — проговорилъ я.
— Какъ? Неужели вы не теряли сознанія?
— Стало быть — нѣтъ.
— Это очень, даже очень странно, — проговорилъ онъ, взглянувъ на старшаго доктора. — Странно потому, что вы лежали настоящею кочерыжкой, безъ малѣйшихъ признаковъ жизни, нигдѣ ничего, ни ни. Какъ же можно въ такомъ состояніи сохранить сознаніе?
— Вѣроятно же — можно, если я и видѣлъ, и сознавалъ все.
— То есть видѣть то вы ничего не могли, а слышать, чувствовать. И неужели вы все-все слышали и понимали? Слышали, какъ васъ обмывали, одѣвали...
— Нѣтъ, этого я ничего не чувствовалъ. Вообще тѣло мое было для меня совсѣмъ не чувствительно.
— Какъ же такъ? Говорите, что помните все, что было съ вами, а ничего не чувствовали?
— Я говорю, что не чувствовалъ только того, что дѣлалось съ моимъ тѣломъ, находясь подъ яркимъ впечатлѣніемъ пережитаго, — проговорилъ /с. 27/ я, думая, что такого поясненія вполнѣ достаточно, чтобы понять высказанное мною.
— Ну-те? — видя, что я остановился на этомъ, проговорилъ докторъ.
А я даже и запнулся на минуту, не зная, что же еще ему нужно отъ меня? Мнѣ казалось, что все такъ понятно, и я снова лишь повторилъ:
— Я сказалъ вамъ, что не чувствовалъ только своего тѣла, слѣдовательно всего, что касалось его, но вѣдь тѣло мое — не весь же я? Вѣдь не весь же я лежалъ кочерыжкой. Вѣдь прочее то все жило и продолжало дѣйствовать во мнѣ! — проговорилъ я, думая, что то раздвоеніе или вѣрнѣе раздѣльность въ моей личности, которая была теперь яснѣе Божьяго дня для меня, была такъ же извѣстна и тѣмъ людямъ, къ которымъ я обращалъ мою рѣчь.
Очевидно, я еще не вернулся вполнѣ въ прежнюю жизнь, не перенесся на точку ея понятій, и говоря о томъ, что зналъ теперь и перечувствовалъ, самъ не понималъ, что слова мои могутъ казаться чуть не бредомъ сумасшедшаго для не испытавшихъ ничего подобнаго и отрицавшихъ все подобное людей.
XXV.
Младшій докторъ хотѣлъ еще что-то возразить или спросить меня, но старшій сдѣлалъ ему знакъ, чтобъ онъ оставилъ меня въ покоѣ, — не знаю ужъ, потому ли, что этотъ покой былъ дѣйствительно нуженъ мнѣ, или потому, что изъ моихъ словъ онъ вывелъ заключеніе, что голова моя еще не въ порядкѣ, и поэтому нечего толковать со мной.
Убѣдившись, что механизмъ мой пришелъ въ болѣе или менѣе надлежащій видъ, меня ослушали: отека въ легкихъ не оказалось; затѣмъ, давъ мнѣ выпить, кажется, чашку бульона, всѣ удалились изъ палаты, позволивъ лишь сестрѣ побыть со мной еще нѣкоторое время.
Думая, вѣроятно, что напоминанія о случившемся могутъ волновать меня, вызывая всякія страшныя предположенія и гаданія, вродѣ возможности быть погребеннымъ заживо, и т. п., всѣ окружавшіе и навѣщавшіе меня избѣгали заводить со мною объ этомъ разговоры; исключеніе составлялъ только младшій докторъ.
Его, по-видимому, крайне заинтересовалъ бывшій со мною случай, и онъ по нѣсколько разъ на день прибѣгалъ ко мнѣ, то просто лишь взглянуть, что и какъ, то задать одинъ-другой надуманный вопросъ; иногда онъ приходилъ одинъ, а иногда приводилъ даже съ собою какого-либо товарища, по большей части студента, посмотрѣть на побывавшаго въ мертвецкой человѣка.
На третій или четвертый день, найдя меня, вѣроятно, достаточно окрѣпшимъ, или, можетъ быть, просто потерявъ терпѣніе выжидать дольше, онъ, придя вечеромъ въ мою палату, пустился уже въ болѣе продолжительный разговоръ со мной.
Подержавъ меня за пульсъ, онъ сказалъ:
/с. 28/ — Удивительно: всѣ дни пульсъ у васъ совершенно ровный, безъ всякихъ вспышекъ, отклоненій, а если бы вы знали, что съ вами творилось! Чудеса, да и только!
Я уже освоился теперь, вошелъ въ колею прежней жизни, и понималъ всю необычайность случившагося со мной, понималъ и то, что знаю о немъ только я, и что тѣ чудеса, о которыхъ говоритъ докторъ, есть какія-нибудь внѣшнія проявленія пережитаго мною происшествія, какія-нибудь диковины съ медицинской точки зрѣнія, и спросилъ:
— Это когда же чудеса со мной творились? Передъ тѣмъ, какъ я вернулся къ жизни?
— Да, передъ тѣмъ, какъ вы очнулись. Я ужъ не говорю о себѣ, я человѣкъ малоопытный, а случая летаргіи до сихъ поръ и совсѣмъ не видалъ, но кому я ни разсказывалъ изъ старыхъ врачей, всѣ удивлены, понимаете, до того, что отказываются вѣрить моимъ словамъ.
— Да что жъ собственно было со мной столь диковиннаго?
— Я думаю, вы знаете, — впрочемъ, тутъ и знать не надо, оно и такъ, само собою, понятно, — что когда у человѣка проходитъ даже простое обморочное состояніе, всѣ органы его работаютъ сначала крайне слабо: пульсъ едва уловить можно, дыханіе совсѣмъ непримѣтно, сердца не сыщешь. А у васъ произошло что-то невообразимое: легкіе сразу запыхтѣли, какъ какіе-то мѣха исполинскіе, сердце застучало, что молотъ о наковальню. Нѣтъ, этого даже передать нельзя: это надо было видѣть. Понимаете, это былъ какой-то вулканъ передъ изверженіемъ, морозъ бѣжитъ по спинѣ, со стороны становилось страшно; казалось, еще мгновеніе — и кусковъ не останется отъ васъ, потому что никакой организмъ не можетъ выдержать такой работы.
«Гм... не диво же, что я, передъ тѣмъ какъ очнуться, потерялъ сознаніе» — подумалъ я.
А до разсказа доктора я все недоумѣвалъ и не зналъ, какъ объяснить то странное, какъ казалось мнѣ, обстоятельство, что во время умиранія, то-есть, когда все замирало во мнѣ, я ни на минуту не потерялъ сознаніе, а когда мнѣ надлежало ожить, я впадалъ въ обморочное состояніе. Теперь же это стало понятно мнѣ: при смерти я хотя тоже чувствовалъ стѣсненіе, но въ крайній моментъ оно разрѣшилось тѣмъ, что я сбросилъ съ себя то, что причиняло его, а одна душа, очевидно, не можетъ падать въ обмороки; когда же мнѣ слѣдовало вернуться къ жизни, я, наоборотъ, долженъ былъ принять на себя то, что подвержено всякимъ физическимъ страданіямъ, до обмороковъ включительно.
XXVI.
Докторъ, между тѣмъ, продолжалъ:
— И вы помните, что это вѣдь не послѣ какого-нибудь обморока, а послѣ полуторасуточной летаргіи! Можете судить о силѣ этой работы по тому, что вы представляли собой замороженную кочерыжку, а спустя какія-нибудь пятнадцать-двадцать минутъ, ваши члены получили /с. 29/ уже гибкость, а къ часу согрѣлись даже и конечности. Вѣдь это невѣроятно, баснословно! И вотъ, когда я разсказываю, мнѣ отказываются вѣритъ.
— А знаете, докторъ, почему это случилось такъ необычайно? — сказалъ я.
— Почему?
— Вы, по вашимъ медицинскимъ понятіямъ, подъ опредѣленіемъ летаргіи понимаете нѣчто сходное съ обморокомъ?
— Да, только въ наивысшей степени...
— Ну, тогда, стало быть, со мной была не летаргія.
— А что же?
— Я, стало быть, дѣйствительно умиралъ и вернулся къ жизни. Если бы здѣсь было только ослабленіе жизнедѣятельности въ организмѣ, то тогда бы она, конечно, возстановилась бы безъ подобной «бульверсіи», а такъ какъ тѣлу моему надлежало экстренно приготовиться къ принятію души, то и работать всѣ члены должны были тоже экстраординарно.
Докторъ съ секунду слушалъ меня внимательно, а затѣмъ его лицо приняло равнодушное выраженіе.
— Да вы шутите; а для насъ, медиковъ, это крайне интересный случай.
— Могу васъ увѣрить, что я и не думаю шутить. Я самъ несомнѣнно вѣрю тому, что говорю, и хотѣлъ бы даже, чтобы и вы повѣрили... ну, хотя бы для того, чтобы серіезно изслѣдовать такое исключительное явленіе. Вы говорите, что я ничего не могъ видѣть, а хотите — я вамъ нарисую всю обстановку мертвецкой, въ которой я живымъ никогда не былъ, хотите, раскажу, гдѣ кто изъ васъ стоялъ и что дѣлалъ въ моментъ моей смерти и вслѣдъ за тѣмъ?
Докторъ заинтересовался моими словами, и когда я разсказалъ и напомнилъ ему, какъ все было, онъ, съ видомъ человѣка, сбитаго съ толку, промычалъ:
— Н-да, странно. Какое-то ясновидѣніе...
— Ну, докторъ, это ужъ совсѣмъ что-то не вяжется: состояніе замороженнаго судака — и ясновидѣніе!
Но верхъ изумленія вызвалъ въ немъ мой разсказъ о томъ состояніи, въ которомъ я находился въ первое время послѣ разъединенія моей души съ тѣломъ, о томъ, какъ я видѣлъ все, видѣлъ, что они хлопочутъ надъ моимъ тѣломъ, которое, по его безчувствію, имѣло для меня значеніе сброшенной одежды; какъ мнѣ хотѣлось дотронуться, толкнуть кого-нибудь, чтобы привлечь вниманіе къ себѣ, и какъ ставшій слишкомъ плотнымъ для меня воздухъ не допускалъ моего соприкосновенія съ окружающими меня предметами.
Все это онъ слушалъ, чуть не буквально разиня ротъ и сдѣлавъ большіе глаза, и, едва кончилъ я, поспѣшилъ проститъся со мной и ушелъ, вѣроятно, спѣша подѣлиться съ другими столь интереснымъ повѣствованіемъ.
/с. 30/
XXVII.
Вѣроятно, онъ сообщилъ объ этомъ и старшему врачу, ибо этотъ послѣдній, во время визитаціи на слѣдующій день, осмотрѣвъ меня, задержался около моей койки и сказалъ:
— У васъ, кажется, были галлюцинаціи во время летаргіи. Такъ вы смотрите, постарайтесь отдѣлаться отъ этого, а то...
— Могу съ ума спятить? — подсказалъ я.
— Нѣтъ, это, пожалуй, ужъ много, а можетъ перейти въ манію.
— А развѣ бываютъ при летаргіи галлюцинаціи?
— Что жъ вы спрашиваете. Вы знаете это теперь лучше меня.
— Единственный случай, хотя бы и со мною, для меня не доказательство. Мнѣ хотѣлось бы знать общій выводъ медицинскихъ наблюденій по этому обстоятельству.
— А куда же дѣвать случай съ вами? Вѣдь это же фактъ!
— Да, но если всѣ случаи подводить подъ одну рубрику, то не закроемъ ли мы этимъ двери для изслѣдованія разныхъ явленій, различныхъ симптомовъ болѣзней, и не получится ли черезъ подобный пріемъ нежелательная односторонность въ медицинскихъ діагнозахъ?
— Да тутъ ничего подобнаго быть не можетъ. Что съ вами была летаргія — это внѣ всякаго сомнѣнія, слѣдовательно и должно принять то, что было съ вами, за возможное въ этомъ состояніи.
— А скажите, докторъ: есть ли какая-нибудь почва для появленія летаргіи въ такой болѣзни, какъ воспаленіе легкихъ?
— Медицина не можетъ указать, какая именно нужна для нея почва, потому что она приключается при всякихъ болѣзняхъ, и даже бывали случаи, что человѣкъ впадалъ въ летаргическій сонъ безъ предшествія какой-либо болѣзни, будучи повидимому совершенно здоровъ.
— А можетъ пройти самъ по себѣ отекъ легкихъ во время летаргіи, то-есть въ то время, когда сердце его бездѣйствуетъ и, слѣдовательно, увеличеніе отека не встрѣчаетъ никакихъ препятствій для себя?
— Разъ это случилось съ вами — стало быть, это возможно, хотя, вѣрьте, вашъ отекъ прошелъ, когда вы уже очнулись.
— Въ нѣсколько минутъ?
— Ну, ужъ въ нѣсколько минутъ... Впрочемъ, хотя бы и такъ. Такая работа сердца и легкихъ, какова была въ моментъ вашего пробужденія, можетъ, пожалуй, и ледъ на Волгѣ взломать, не то что разогнать какой угодно отекъ въ короткое время.
— А могли стѣсненныя, отекшія легкія работать такъ, какъ они работали у меня?
— Стало быть.
— Слѣдовательно, ничего удивительнаго, поразительнато въ приключившемся со мною нѣтъ?
/с. 31/ — Нѣтъ, почему же! Это, во всякомъ случаѣ... рѣдко наблюдаемое явленіе.
— Рѣдко, или въ такой обстановкѣ, при такихъ обстоятельствахъ — никогда?
— Хмъ, какъ же никогда, когда это было съ вами?
— Слѣдовательно, и отекъ можетъ пройти самъ по себѣ, даже когда всѣ органы у человѣка бездѣйствуютъ, и стѣсненное отекомъ сердце, и отекшія легкія могутъ, если имъ вздумается, работать на славу; казалось бы, отъ отека легкихъ и умирать нечего! А скажите, докторъ, можетъ ли человѣкъ очнуться отъ летаргіи, приключившейся во время отека легкихъ, то естъ можетъ ли онъ вывернуться заразъ отъ двухъ такихъ... неблагопріятныхъ казусовъ?
На лице доктора появилась ироническая улыбка.
— Вотъ видите: я предупреждалъ васъ не даромъ относительно маніи-то, — проговорилъ онъ. — Вы все хотите подвести бывшій съ вами случай подъ что-то другое, а не летаргію, и задаете вопросы съ цѣлью...
«Съ цѣлью убѣдиться, — подумалъ я, — кто изъ насъ маніакъ: я ли, желающій выводами науки провѣритъ основательность сдѣланнаго тобою моему состоянію опредѣленія, или ты, подводящій, быть можетъ, вопреки даже возможности, все подъ одно имѣющееся въ твоей наукѣ наименованіе?»
Но громко я сказалъ слѣдующее:
— И задаю вопросы съ цѣлью показать вамъ, что не всякій, увидавъ порхающій снѣгъ, способенъ, вопреки указаніямъ календаря и цвѣтущимъ деревьямъ, во что бы то ни стало утверждать, что стало быть зима, потому лишь, что по наукѣ снѣгъ значится принадлежностью зимы; ибо самъ я помню, какъ однажды выпалъ снѣгъ, когда по календарному счисленію значилось двѣнадцатое мая и деревья въ саду моего отца были въ цвѣту.
Этотъ мой отвѣтъ, вѣроятно, убѣдилъ доктора, что онъ опоздалъ со своимъ предупрежденіемъ, что я уже впалъ въ «манію», и онъ ничего не возразилъ мнѣ, и я не сталъ больше ни о чемъ спрашивать его.
 
Примѣчаніе:
[1] Таковымъ онъ остается для меня и понынѣ, хотя впослѣдствіи я у многихъ лицъ духовныхъ спрашивалъ, нѣтъ ли въ ученіях нашей Церкви или въ твореніяхъ Св. Отцовъ какихъ-либо указаній на его появленіе при смерти человѣка? Но до сихъ поръ только отъ одного простого странника вскользь слышалъ, что нужно молиться и «встрѣчному ангелу», а на мой вопросъ, какой это «встрѣчный ангелъ», онъ лишь кратко сказалъ: «а тотъ, который встрѣтитъ тамъ твою душу», и болѣе я ничего не узналъ.
 
Источникъ: «Православная жизнь» (Orthodox life). Ежемѣсячное приложеніе къ журналу «Православная Русь». №7 (319). Іюль 1976 года. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Свято-Троицкій монастырь, 1976. — С. 3-31.
{jcomments on}

Read more

Митрополит Агафангел: Несколько слов о старообрядчестве

Православная Церковь постоянно подвергалась и подвергается атакам с разных сторон. Изначально это были ереси и расколы, начавшиеся ещё в апостольские времена и продолжающиеся по сей день. Сейчас, наряду с древними ересями, активны нововозникшие – экуменизм, имябожие, модернизм и прочие искушения, с помощью которых диавол пытается разрушать единство Церкви. Однако, среди множества бедствий, обрушившихся на Православную Церковь, самым, наверное, тяжёлым и губительным искушением Русской Церкви стало искушение обрядом.

Read more

Cвятитель Феофан Затворник: О старообрядцах

{jcomments on}

alt

Господь и Спаситель наш в нынешнем Евангелии предостерегает верующих от лжеучителей, говоря: внемлите же от лживых пророк иже приходят к вам в одеждах овчих, внутрь же суть волцы хищницы (Мф. 7,15). То есть, - смотрите, не доверяйтесь этим смиренникам, кои лестию будут уловлять души ваши в пагубу, не принося к вам здравого учения, а глаголюще всегда развращенная, чтоб отторгать людей от единости веры вслед себе. Провидел Господь, что в среду чад Его Церкви внидут волцы тяжции, не щадящии стада, потому возбуждает зоркую бдительность: смотрите, не увлекитесь.

Read more

30 Август 2017

Архиепископ Никон (Рклицкий): Справка о церковном расколе и единоверии в России

{jcomments on}

Картинки по запросу Русская православная церковь

В Предсоборном Присутствии владыка Антоний был поставлен во главе 6-го отдела — «по делам веры, — о единоверии, старообрядчестве и о других вопросах веры».

Владыка Антоний много потрудился в области единоверия, старообрядчества и искоренения раскола, и для того, что­бы оценить значение трудов его в этом отношении, необ­ходимо, хотя бы в общих чертах, коснуться церковного раскола в России, который был одним из главных исторических бедствий Русской Православной Церкви.

Read more

Митрополит Павел объяснил свое негативное отношение к "Матильде". ВИДЕО

Предстоятель Белорусской Церкви Московского патриархата Митрополит Павел объяснил свое негативное отношение к фильму "Матильда":

Read more

Муфтий Москвы поддержал перенос линеек в школах из-за Курбан-Байрама

Мусульмане Москвы считают разумным перенести 1 сентября торжественную линейку в школе рядом с Соборной мечетью из-за Курбан-байрама. Об этом в беседе с РИА Новости в понедельник, 28 августа, заявил муфтий столицы Ильдар Аляутдинов.

Он напомнил, что в Москве проживает как минимум два миллиона мусульман, у которых не так много мест для совершения обязательных религиозных обрядов. «И хотя в последнее время открываются все новые площадки в области, это не решает проблемы столичных мусульман, которые не всегда имеют возможность куда-то выехать, да и к тому же большинство из них стремится совершить намаз в центральных мечетях», — сказал муфтий.

Аляутдинов отметил, что в Курбан-байрам внутри Соборной мечети и вокруг нее собираются десятки, а то и сотни тысяч верующих, поэтому, по его мнению, перенос школьных линеек был принят «исходя все из тех же соображений безопасности, где каждый мог бы провести свой праздник, не стесняя друг друга и не создавая дискомфортные условия для других». Он подчеркнул правильность подобного решения городских властей, а также добавил, что оно учитывает интересы всех «равноправных жителей столицы».

24 августа родители школьников сообщили в соцсетях о переносе линеек по случаю начала учебного года в ряде школ Мещанского района, расположенных рядом с Соборной мечетью. Праздник пройдет 4 вместо 1 сентября. В школе №2107 эту информацию сперва опровергли, однако 28 августа подтвердили.

При этом первый заместитель Духовного управления мусульман России Дамир Гизатуллин предложил просто сдвинуть школьные праздники по времени на час или полтора, так как празднование возле мечети начнется в семь утра и будет длиться 45 минут, после чего верующие расходятся.

Источник

Read more

29 Август 2017

Предстоятель УАПЦ потребовал выделить ему в Киеве три квартиры


Предстоятель украинской Автокефальной православной церкви требует выделить ему три квартиры на участке в границах парка культуры и отдыха "Парк Почайна".

Как написала на своей странице в Фейсбуке активистка Аннабелла Морина, которая является основателем "Гражданского движения Почайна".

Read more

Архимандрит Феодосий (Алмазов): Записки соловецкого узника. Гл. III. Соловки

Архимандрит Феодосий (Алмазов)

Записки соловецкого узника.
 
Мои воспоминания
 
Глава III
Соловки
 
Концентрационный военный лагерь особого назначения


Для истребления правящих классов и состоятельных элементов Императорской России, ее свободомыслящей интеллигенции и уголовного элемента в среде большевиков.

Итак, меня обвинили в шпионаже в пользу Польши, в тайном соучастии в международной буржуазной организации для свержения советского строя, в укрывательстве ее участников и в агитации против большевистских управителей. Само собой разумеется, что никакого шпионажа я не учинял, ни в пользу Польши, ни в пользу другого иностранного государства, а с отсутствием правды в этом обвинении, падают и все остальные (мнимые) против меня обвинения. Дело пошло быстро. Тринадцатого июля 1927 года мой этап в количестве шестисот человек был направлен в Кемь, что у Белого моря. Нас везли без особых стеснений, в обычных пассажирских вагонах и обращение конвоя с арестантами, каковыми мы являлись, было внимательное.

Семнадцатого июля по прибытии в Кемь на знаменитый ныне в летописях Соловецкой каторги Попов остров, вместе с другими я был назначен во вторую карантинную роту. Теснота неописуемая. Клопов количество ужасающее. Обыск. Проверка. Все на военный лад. Отделение коммунистов от остальных арестантов. На следующий день всю «шпану» куда-то угнали работать, в роте стало очень свободно. Но клопы, лишившись кормильцев, направили на оставшихся всю свою алчность: получилось нечто вроде персидского клоповника. Устроили нам баню, но оказалось, что в бане для мытья холодной воды сколько угодно, а горячей давали по билетикам только две шайки (таз для мытья в бане — ред.) небольших размеров.

Испугавшись грядущей грязи от недостатка теплой воды, вшей и клопов, я был переправлен по моей просьбе в первое отделение Соловецкого концентрационного лагеря двадцать четвертого июля с очередным этапом. Повезли нас в три часа утра, а в семь часов нас высадили в Соловках. И опять поместили в карантин тринадцатой роты. Она помещается в пристройке к главному собору и в самом соборе. Эта рота знаменита тем, что «шпану» там бьют, да могло и мне попасть, если бы я воспротивился какому-нибудь распоряжению.

Меня навестили архиеп. Воронежский Петр (Зверев)[V] и земляк профессор И. В. Попов, а священник-казначей первого отделения В. Лозина-Лозинский накормил меня обедом и купил мне сахару. У меня никакой провизии не было. Одет я был умышленно в рваную рубашку, чтобы «шпана» не зарилась на мои тряпки. Разделили нас на взводы, и я попал в третий взвод. Светлая комната — бывший правый придел собора. Нары.

В третьем взводе поместили только интеллигенцию после того, как обирали некоторых имевших приличный багаж. Опишу некоторых. Вот десятилетник полковник (фамилию забыл), окончивший Нижегородский кадетский корпус и бывший там воспитателем. Внимательный, воспитанный и образованный. Он был старостой нашей камеры. В ней было до пятидесяти человек. Его заместителем избрали меня. Вот заключенный инженер, занявший быстро место бухгалтера в Управлении ЭКЧ, тоже десятилетник. Со мной везли, но поместили в первом взводе прот. М. Митроцкого, осужденного на пять лет, члена Третьей государственной думы.

В карантинную роту никого не пускают и оттуда никого не выпускают, но на физическую работу гоняют всю интеллигенцию две первые недели обязательно. Дня четыре меня, как старика, не беспокоили, тем более, что мне, как в Кеми, так и здесь, дали вторую категорию по трудоспособности. Физическим трудом в первые две недели по приезде всех заставляли работать, но у меня, очевидно, был очень изможденный вид.

По общему порядку лицу, медицинской комиссией отмеченному в списках первой категории по трудоспособности, работать не позволяют, но и дают зато только основной паек, на котором без домашней поддержки можно и умереть. Этот же паек, «основной», называется «мертвым». Лицу, получившему вторую категорию по трудоспособности, позволяется по Соловецкому закону не работать, но при основном «мертвом» пайке. Лицо, получившее третью категорию, обязано работать. Четвертую категорию получают те арестанты, которых медицинская комиссия признает здоровыми. Они по Соловецкому порядку обязаны работать в день не менее десяти часов без возражений и лени, выполнять всякую работу. Это «лошадиная» категория, которая через два-три года при жестоком обращении, в Соловках принятом, делает массу заключенных инвалидами, калеками, кандидатами 16 роты — кладбища.

Нужно сказать, что в Соловках лица физического труда по большей части получают усиленный паек. Конечно, на этом усиленном пайке не разжиреешь. Когда я был в 1927-1929 гг. в Соловках, основной паек был расценен в 3 р. 78 к. в месяц; трудовой — в 4 р. 68 к.; усиленный — в 8 р. 32 к. С января 1928 г. по первое апреля 1929 г. я получал денежный усиленный паек. Все пайки выдавались или готовой пищей из общего котла, или сухими продуктами, или деньгами. «Шпана» денежных пайков не получала.

Меня не потому в первые четыре дня не брали на работы, что я старик 57 лет, но потому, что я ношу духовный сан. И не из уважения к духовному сану это, конечно, делалось, а потому, что заключенному в Соловках духовенству Тихоновской церкви доверены были везде «каптерки», как арестантам евреям — кооперативы. Ксендзам и раввинам «каптерок» в распоряжение не давали. Им, как и православному духовенству, тоже доверяли, но их в Соловках было сравнительно мало и ими было не заместить всех вакансий, а совместная служба в каптерке духовных лиц разных исповеданий не признавалась желательной.

В 1927 г. из кооператива заключенные могли покупать что угодно и сколько угодно. Но никто лишнего и не запасал — и потому, что нужды в этом не было, и потому что «шпана» всё равно ухитрилась бы растащить. В ротах воровство было очень развито. Я сам три раза был обокраден. В 1928 году ограничили право покупки продуктов. Съестных продуктов можно было в месяц брать не больше, чем на тридцать рублей. Это распоряжение было для меня большим ударом. Мои благодетели до этого ограничения дарили мне денежные квитанции, по которым я и забирал мне необходимое. Мои благодетели: архиепп. Иларион и Петр (оба умершие), епп. Антоний и Василий (оба в ссылке). Но установление тридцатирублевого месячного расхода прекратило мне эту помощь, потому что этих денег хватало на расходы только самому их собственнику. Велись тщательно особые книги контроля, и нарушитель правил, истративший, например, в месяц сорок рублей, в следующем месяце получал кредит только на двадцать рублей. Всякие «обходы» как этого закона, так и других, наказывались кроме того «Секиркой». Секирная гора — тюрьма в Соловках, около Савватеева.

Нужно сказать, что в Соловецком лагере решительно все должности и работы выполняют каторжане. Свободными гражданами в пределах Соловецкого концентрационного лагеря являются: начальник Управления (УСЛОН), начальник административной части, Соловецкое ГПУ, главный следователь по преступлениям (только уголовных) среди заключенных, начальник эксплуатационно-коммерческой части (ЭКЧ), начальник охраны лагеря и команда ее в количестве 400-500 человек. Все остальные должности заняты или заключенными лагеря, или заключенными освободившимися — таковым советская служба за пределами Соловецкого лагеря запрещена на всю жизнь.

Заключенные, работающие в отделе труда (распределение на работы по лагерю) не решаются резко нажимать на духовенство и мучить его работами. От духовенства в каптерках многое зависит по раздаче сухих пайков. Наживешь врага и желудок отощает. С другой стороны, и духовенство благоволило к работающим в отделе труда. Не поладишь с нарядчиком своей роты — не попадешь в церковь, ибо не получишь пропуска в праздник за пределы Кремля. Опять-таки и нарядчик должен избегать сурового обращения с заключенными своей роты. Угодишь сам в подчинение и тогда плохо будет от тех, кого в свое время не уважил. Командиры роты выбираются Соловецким начальником из заключенных офицеров или красных командиров, или из бывших коммунистов.

Всякому коммунисту, попавшему в Соловки, обратная дорога в партию закрыта. Но они, в мое время наполняя девятую роту — роту отверженных, все-таки не меняли своих политических позиций и не сходились с беспартийной массой. Да и она их инстинктивно и брезгливо избегает. Вообще любопытна была эта рота. Сколько помню, я в ней не был ни разу или не больше разу — разыскивал лесника лесничества Гловацкого-Романенко, навязанного лесничеству административной частью. Это был прохвост из прохвостов. Как леснику, ему и было поручено надзор за лесорубами во втором отделении. Я в управлении лесничества работал делопроизводителем-счетоводом. На поверку девятую роту, сколь помню, не выводили, не видал ни разу. Да, вероятно, и выводить было некого. Работающие по надзору всегда были в расходе. Работали они по списку, в тайной охране, по надзору. Не известны их пайки — обычно денежные. Не знал я их нарядчика, тот по должности часто бывал в отделе труда. Разговаривать о девятой роте, значило навлекать на себя подозрение, всё равно как быть в хороших отношениях с командиром роты. И он, если был замечен в хороших отношениях, в особой дружбе с кем-либо из заключенных в своей роте, обязательно терял место.

Лишь только командир сводной роты, в которую я был зачислен по работе в лесничестве, князь Оболенский держал себя с достоинством, но всё-таки с опаской. Иногда командиры роты («комроты») умышленно бывали грубы с некоторыми заключенными, но мы только улыбались. Комроты брали взятки за различные ослабления, равно как и старосты отличались тем же. Это очень любопытное учреждение. Не то это надстройка к системе Соловецких порядков, которые велись старостатом, но не ими, конечно, устанавливались. Вот штрихи, по моему мнению, характерные.

Однажды я сторожил у складов днем. Шел из заседания с группой ротных командиров помощник начальника Управления лагерями Мартинелли — громадного роста мужчина. По характеру, не очень худой итальянец. У шедших шел разговор о том, кого назначить лагерным старостой. Кто-то предложил Мартинелли кандидатуру чью-то (фамилию забыл теперь), Мартинелли ответил: «Мы его знаем, для нас он человек приемлемый, но сумеет ли он остаться в доверии у заключенных — вот в чём задача». Речь шла, конечно, об интеллигенции и духовенстве, вообще не об уголовниках. Названное лицо и было назначено. Кажется, он был поляк. Этот староста (другой факт), читая какой-то приказ на поверке по лагерю сказал: «Вам эти правила не нравятся. Ну и наплевать. Мне они нравятся. Я управляю лагерем».

Лагерному старосте приходилось лавировать между начальством (высшим, вольным) и заключенными, хранить дисциплину и мир в лагере. Охраны было мало, оружие носили только пятьсот человек. А заключенных иногда только в первом отделении лагеря было до четырнадцати тысяч человек. Действовала система самоуправления (как-будто). Командиры роты назначались старостатом, он считался выборным учреждением, хотя, конечно, никогда никаких выборов не было — по приказу, который подписывался начальником отделения и делопроизводителем административной части ГПУ, которая тоже состояла из заключенных. Старостат распределял заключенных по ротам, с согласия командиров рот. Старостат вел списки заключенных и карточки их проступков: карцер, (секирка), хотя таковые ведутся и в административной части отделения и в следственной части и, самая точная, — в главной Соловецкой административной части. Нужно же давать заключенным работу.

Когда меня раз арестовали за грубость с конвоем, то от коменданта первого отделения вольной я попал в старостат, а оттуда им был направлен по рапорту коменданта в «отрицательную» роту. Это рота самого худшего уголовного элемента, но туда часом раньше меня приведен был под арест главный соловецкий ревизор из заключенных, чему и я удивился. Оказывается, вышел приказ, запрещающий заключенным поздно вечером провожать канцеляристок. Ревизор в одиннадцать часов вечера провожал Лидию Михайловну Васютину и их обоих арестовали: ее отпустили, а его посадили в «отрицательную» вторую роту. Правду сказать, был ноябрь, его арест был нечаянным: в темноте командир роты не рассмотрел. Через день его освободили по приказу Эйхманса и начальника каторги.

А меня посадили даже прежде приказа, что было незаконно. Но старостат, обязанный защищать интересы заключенных и наблюдать законность, убоялся коменданта, и я был брошен в ад кромешный, где пробыл пять суток. Иногда приказы по Кремлю (первое отделение) подписывались лагерным старостой. Старостат можно считать учреждением, параллельным Управлению и аналогичным ему. А вообще это была лишняя, бесполезная, замедляющая инстанция, дающая мираж самоуправления каторги. Когда меня освободили, то из шестого отделения (Анзер) привели прямо в старостат без конвоя.

Возвращаюсь к прерванному рассказу. Первую неделю по приезду в Соловки меня на физическую работу не брали, видимо, как духовное лицо со второй категорией, но на поверку выводили. Эти поверки на сквозном коридоре продолжались часа по три, а под Успеньев день — 28 августа (н. ст.) — до двенадцати часов ночи. Сунуло меня проговориться кому-то, что меня на работы не берут. Кто-то куда-то донес, и на следующее утро меня погнали собирать щепу на новой постройке. Беда, да и только! Работа пустая, легкая и главное, нелепая, никому не нужная. С устройством печей эти щепы все ушли на топку. Но нужно было гнуться, что мне было очень вредно. И так продолжалось несколько дней. В последний день обязательного физического труда я даже был назначен начальником партии. Мне в подчинение попалась «шпана», которая меня не слушала, и работа не была выполнена. Дело было в субботу — 6 августа, а 7-го я уже был назначен сторожем к той постройке, где в первый раз собирал щепы. Они уже были убраны.

Через день по приводе новой партии в лагере, особая комиссия опрашивает арестантов об их профессиях. Я назвал себя счетоводом, педагогом, научным работником, экономистом... «Ну, довольно — говорил председатель с улыбкой. Вы с высшим образованием?» «Да — отвечаю». Меня 9 августа сразу же и назначили счетоводом эксплуатационно-коммерческой части (ЭКЧУСЛОН). Заведующим в отделе бухгалтерии ЭКЧ был Борис Степанович Лиханский — с трехлетним сроком. Это был очень хороший начальник. Мне дали после проверки моих счетоводческих познаний вести товарную книгу с 900 счетов. Она была в четырех книгах. Счетоводчество этой дентальной книги было запутано старшим счетоводом Релик. Он скоро освободился, кажется, по чистой — прямо на волю, редкий случай. Вел он эту книгу вместе с Лидией Михайловной Васютиной (несчастливая особа, лет 30). При царском правительстве она попала в тюрьму на следующий день после свадьбы. Она была социал-революционерка. И большевики дали ей пять лет Соловков. Она после меня еще осталась в Соловках. На делопроизводстве сидела Ольга Ивановна Благова — аристократка. На молочном счетоводстве — Мария Александровна Баранова. У обеих мужей расстреляли. И обе в Соловках увлекались любовью. У Барановой потом была громкая по Соловкам история — даже с показательным большевистским судом. Забыл я уже фамилию того заключенного, который был у Лиханского помощником, как и трех счетоводов. Один из них был вывезен в Соловки на месяц раньше меня, он был старостой камеры № 90, где я жил, и относился ко мне очень хорошо. Другой — Садовский, с десятилетним сроком, был после заведующим торговой бухгалтерией. Он офицер, одного со мной этапа, мой приятель.

Со всеми отношения были отличные. Но с Васютиной работать я не смог. Счетоводства она не знала, счетами-косточками не владела, хотя была усерднее меня, но зато и путала много. Счетоводство я знал отлично и великолепно, безошибочно и быстро считал на косточках. Никак мы с ней не могли вывести остатки по каждому счету, как в товаре, так и в остатке его. Голова ломилась от изнурения, хотя подавали чай. Собственно, мы с ней вели счетоводство Розмага (Розничного магазина-универсала), в Соловках устроенного. Не сходились денежные графы книги с показаниями кассы. Не сходились товарные остатки с наличностью магазина. Чья вина? Васютина была с Роликом на этой книге раньше меня, и меня, как оказалось, взяли выправить эту книгу. Тщательно ознакомившись с делом, я заявил, что эту книгу выправить нельзя по запутанности и детальности записей, ее нужно бросить, произвести ревизию склада и магазина, записать наличность остатков в новые книги начинательного баланса и дальше вести их по ордерной системе правильно и своевременно. Это было ударом по Ролику, который никогда счетоводом не был и должен был скоро освободиться. Он боялся ревизии и мой план провалился, а я, не желая отвечать за чужие ошибки, отказался от счетоводства в ЭКЧ и переведен был помощником делопроизводителя в Главную бухгалтерию СЛОН. Кстати, Сорокин, заведующий складом универсала, за недостачу товара на шесть рублей и попал под суд, но при моей помощи, по моему докладу, и был оправдан. Ролика уже не было. Делопроизводитель Рык, помощником которого я был, должен был освободиться, и я бы занял его место, как и предполагалось: работа в делопроизводстве мне понравилась. Но этого не случилось, ибо заведующий-грузин не представил меня к утверждению, вследствие отсутствия об этом с моей стороны просьбы.

Я не знал, что должен сам следить за окончанием двухнедельного срока испытания и, если желаю, просить своевременно об утверждении. Две недели прошли, ходатайства не было, и отдел труда снял меня с работы и я опять оказался сторожем. Об этом перемещении мне сообщили вечером в десять часов, когда я уже улегся спать в десятой роте. Отвечаю: «Я не просил перевода». На лице собеседника недоумение. Утром на поверке нарядчик официально меня оповестил о перемещении, добавив, что жить я буду по-прежнему в десятой роте, а подчинен буду командиру шестой сторожевой роты. Это для меня было ударом. Правда, работа сторожа вообще очень приятна — всегда на свежем воздухе, дела никакого, но наступала Соловецкая зима, а у меня теплой одежды не было. Уже — 29 сентября выпадал снег. Начинаются в это время морозы, ветры морские, грязь, сырость и проч.. Положение становилось критическим. Из Петрограда я ждал своего полушубка, теплых брюк, валенок и чулок, всё это и пришло, но полушубок был хорош для экваториальных холодов, а не для Соловецкой зимы. Пришедшая почтой одежда меня мало устраивала. Казенного полушубка сторожам не давали. Сторожевых будок почти не было, по крайней мере, там, где мне было поручено сторожить. Теплых дежурств мне не давали. Оружия, как духовное лицо, я не имел права носить.

Мне было поручено охранять кузнецы, доки, склад железных инструментов и переднюю часть двухэтажного здания женского барака (до 400 женщин). С задней стороны женского барака дежурил с ружьем полковник Беспалов. У нас была только одна задача — не допускать поломки досок окружавшего барака забора, но мы могли безнаказанно пропускать незамеченными бегство заключенных женщин ночью на свидания к своим любовникам и через забор, и под ворота. В Соловках процветала свободная любовь, и на своем сторожевом посту я нагляделся всяких видов — дежурил я у женбарака с 20 сентября по 20 ноября. То в три часа ночи возвращаются с какой-нибудь пирушки в лесу женщины, избитые, плачущие, растерзанные. То в это же время через часового, стоящего у главного входа в женский барак, комендант требует в комендатуру какую-нибудь Левину (помню и фамилию). То разыгрывались сцены ревности: слезы и истерики обманутой и избитой. То, быстро сбежав с высокого крыльца и стремглав промчавшись мимо часового, скрывается в ночной тьме ищущая утешения в горькой доле несчастная — ведь это же живые люди. Часовой должен и имеет право стрелять, но пока он выскочит из будки и возьмет на прицел, ее уже и след простыл. Часовой, из вольных, сторожит только главный выход, и мы ему не подчинены, а стоим на равных правах. Да часовому и стрелять-то не хочется: всё равно ведь к утру вернется. Ее, конечно, в барак без документа не пропустят, а документы она не станет показывать: лучше она сделает часовому глазки или заплачет и тот, махнув рукой, пропускает ее спать. Всё это знало и начальство.

Положение мужчин было хуже, особенно тех, которые жили в Кремле. Возвращающийся с работы и не предъявляющий документа у ворот, препровождается в комендатуру обязательно, а там дело иногда оканчивалось и карцером, да и вырваться из Кремля без пропуска было трудно. В октябре 1927 г. арестанты Соловецкого концлагеря гадали и соображали, до каких милостей доживут они в ноябре, по случаю 10-летия Октябрьского переворота. И мы с Беспаловым, махнув рукой на женский барак, и попивая чаек в кузнице, мечтали о том же. Как Питерский арестант, искушенный в политике, я не заблуждался, но Беспалов надеялся, и в 1928 г. получил осенью досрочную ссылку. Ключик охраняемой мною кузницы был уже у меня по доверию. Шла в Соловках обычная осенняя разгрузка. Новые этапы были невелики. Все сторожевые очереди перепутались и мы с Беспаловым постоянно дежурили от двенадцати часов ночи до восьми часов утра, когда наибольший холод и сильнее спать хочется. Очевидно нам больше, чем кому-нибудь другому, доверяли женскую часть.

Около 28 октября 1927 г. на дежурстве я видел сон, когда меня одолела тонкая дремота в пристройке к кузнице. Я видел явственно умершую мать на смертном одре. Она повернулась на правую сторону — я стоял у изголовья, но лица ее не видел. Около нее стояли братья и сестры. Матери подали икону. Она меня дважды благословила этой иконой, а при третьем благословении икона выпала у нее из рук и ее голова с телом приняла обычное положение умершей лицом вверх. Из этого явно пророческого сна я сделал вывод, что я, прожив два года в Соловках, на третий год умру там — ведь я был осужден на три года. Оказалось, что видение имело другой смысл: мать благословением указала мне, что на третьем году я буду изъят из Соловков. Свою маму я считаю святой женщиной и, плывя беглецом по реке Обь на пароходе, я просил именно ее горячих молитв об удаче побега. И дорогая мать осуществила любовь к родному сыну — мой побег удался. Пророчество матери сбылось, но в другом направлении, против моих толкований. Я ждал смерти на далеком севере, а Господь благословил жизнь на горячем юге. Слава Господу!

Прошло десятилетие Октябрьского переворота (1917-1927 гг.), рухнули все надежды: амнистия вышла куцая, с классовым подходом. Да будут творцы ее прокляты. Дежурства становились всё труднее. То же время от двенадцати часов ночи до восьми часов утра. Холод. Снег. Метель. Ветер. Всякая одежда оказывалась недостаточной. Надоело мне всё это. А тут еще случился арест на пять суток «отрицательной» роты, после чего дежурства в другом месте оказались еще труднее: никакой кузницы.

Десятого декабря 1927 года я явился к главному бухгалтеру ЭКЧ Павлу Яковлевичу Шулегину — он благоволил к духовным лицам. Теперь он отбыл три года Сибирской ссылки (1933 г.) и где он сейчас, не знаю. Было свободно место делопроизводителя-счетовода в лесничестве. Управление им помещалось в Варваринской часовне — в трех верстах от Кремля. Это было наиболее завидное учреждение в Соловках. Заведующим был Василий Антониевич Кириллин, ученый лесовод-десятилетник. В мое время в лесничестве работали князь Чегодаев И. Н., Шелепов В. И., Гудим-Левкович, Ганьковский, Ризабейли Н. Н., Бурмин, С. П. Минеев, прот. Гриневич. В числе других участковыми лесниками были: архиеп. Иларион (Троицкий), умерший после двойного Соловецкого срока (3 + 3 гг.) в Петрограде от тифа, отравлен — досконально известно; еп. Антоний Панкеев — три года Сибири; еп. Василий (Зеленцов); прот. Трифильев (дважды в Соловках и три года Туркестана); Иуда Гловацкий-Романенко тип крайне отрицательный. Большую дружбу с нами вел и еп. Алексий (Палицын) — из рыбного и зверопромышленного комитета.

В лесничестве, по приказу Шулегина, нужно было провести американскую систему счетоводства, и я за это дело взялся. До меня счетоводство в лесничестве вел Лысцов самым упрощенным способом, но не по двойной бухгалтерии. Шулегин назначил меня, о чём дано было знать отделу труда, который и выдал мне рабочее сведение. Кириллин меня не принял, ибо представил своего кандидата из финансовой части и мне выдан был письменный отказ. Дело приняло резкий оборот. После бурного объяснения с Кириллиным — очень авторитетным человеком, Шулегин настоял на своем. По предварительному соглашению с главным бухгалтером из финансовой части прислали отказ в отпуске работника (азербайджанец-кавказец) для лесничества и я в нём утвердился на тринадцать месяцев. Дело я выполнил блестяще: «американку» завел по последней форме. Шулегин был доволен. Кириллин начал мстить. Не хотел давать усиленного денежного пайка — приказали из хозяйственной части включить меня в список на усиленный денежный паек. Об этом постарался Шулегин, заведовавший там этой частью. С квартирой дело обстояло хуже.

Надо сказать, что служба в лесничестве была привилегированной: любые часы работы для живущих в часовне, две плиты для варки пищи, готовые дрова, отопление, освещение, комната на троих-четверых, никаких поверок, свобода хождения из Кремля и в церковь в любое время, никакого «вольного надзора», но налет его бывал, например, при общих обысках по всему лагерю. Работы в общем мало: без контроля. Лишь иногда работа была безумно спешной. В двадцать четыре часа вдруг требуют из ЭКЧ доклад с цифрами, которые нужно добыть из сырого материала. Заведующий пишет, я даю цифры и переписываю. Несем доклад в Кремль — оказывается, он уже не нужен и работа брошена.

Из тринадцатой роты карантина я был назначен в десятую роту, а оттуда в сторожевую шестую, оттуда опять в десятую, теперь она называлась первой, оттуда в пятую роту, а затем в четвертую. Кириллин не давал мне разрешения перебраться в лесничество на жительство. Всю зиму 1927-28 гг., весну и до 15 июня я ежедневно ходил на занятия в лесничество из Кремля, на что уходило не менее двух с половиной — трех часов. Тяжело было мне старику, но не хотелось уступать.

Помню три дня (16-18 декабря 1927 г.) страшная метель занесла знаменитую дорогу на Реболду мимо часовни, около которой летом в былые времена проходили десятки тысяч паломников. Вышли мы с Ризабейли из Кремля, дошли до леса — сугробы и на поле, и в лесу выше человеческого роста, особенно там, где залив Глубокая губа подходит близко к дороге. Трудно были вынести это мучение. Приходилось ложиться параллельно сугробу и перекатываться через него. В лесу не было холодно, но было снежно и сыро — обойти сугробы нельзя. Падал от изнеможения. Проваливался в сугроб. Я имел право не являться на работу в эти дни, но опасался карцера: доказывай потом, что в лесу сугробы — никто проверять не пойдет. С установлением санного пути через эти сугробы, хождение на работу по морозцу было даже приятно. Лишь летом я попал на жительство в домик при часовне. Отношения наладились. Служба пошла хорошо. Заведующий успокоился, но не надолго.

Однажды Шулегин говорит мне на докладе: «Ну что, доволен?» Я отвечаю: «Вполне доволен». «Да, — продолжает он, место стариковское». «Благодарю, Павел Яковлевич». Снова начались ссоры между заведующим с одной стороны, и Ганьковским и Шелеповым — с другой. Я принял сторону Кириллина. Борьба кончилась в нашу пользу. Милнева послали лесником-инструктором в Анзер, а его предшественника взяли в часовню. Ганьковского сослали на Кондостров, это место вроде Соловецкой ссылки нежелательного элемента. Шепелев был удален на командировку «Сосновая» — в лес: работы почти там нет, но скука ужасная. У него завелась Лиза — ей он отдал свою шубу, деньги, пайки за «особые» услуги, о которых сначала Кириллин не знал, ибо сам же просил меня укрепить ее при лесничестве постоянной прачкой, чего мне однако достичь не удалось. Дело стало гласно и мы прачку убрали. Шелепов безумствовал — послал ей чернику на торфоразработки за восемь верст от «Сосновой» — туда ссылались все проститутки. А какие милые письма писала Шелепову жена — она же ему и шубу прислала. А Вася подарил эту шубу Лизе. За это правильно рассердился Кириллин. Он по доброте Лизу освободил и вернул Шелепова в часовню.

И снова загорелась борьба, против меня пошел прот. Гриневич. Мне все эти ссоры уже надоели. И я заявил новому бухгалтеру ЭКЧ, что в лесничестве больше работать не стану. По распоряжению Кириллина мне пришлось работать в октябре 1927 г-январе 1928 г. в домике, у темного окна, при плохой лампе — это и было основной причиной моего отказа от работы. Зрение мое стало портиться, о чём я и заявил А. Васильеву, новому главному бухгалтеру — Шулепина уже не было. В середине января 1928 г. из двух должностей, мне предложенных, счетоводство в Соловецкой фотографии и в хозчасти шестого отделения (о. Анзер) — пришлось избрать шестое отделение. Не хотел я никуда ехать, но Васильев упросил. В Анзере скверно тем, что никаких лагерных новостей не узнаешь, в Кремль не пустят, почта приходит поздно и при том часто пропадает, хотя там от главного Управления далеко и порядки мягче. 12 февраля 1929 г. меня с вещами переправили на Реболду, а 18 января я начал уже счетоводную работу в хозчасти шестого отделения.

В Реболде мне пришлось пробыть шесть дней у заведующего дендрологическим питомником (громкое название!) В. Н. Дехтярева, очень образованного человека, бывавшего даже и в Америке. Он десятилетник. С 18 января 1929 г. замерз лед в проливе между Большим Соловецким островом и о. Анзер, и стала возможна переправа пешком[VI]. Почему же пришлось прожить в Реболде шесть дней. Нужно помнить, что за два года пребывания в Соловках теплая одежда моя совсем износилась. Я должен был переправляться из Реболды по сей стороне пролива в Кеньгу на той стороне пролива на следующее утро по прибытии на Реболду. Так мне и объявила вольная местная охрана. Переправляют на лодке особые «поморы» из арестантов. Весной, осенью и зимой работа их и опасна, и тяжела — им и «особые» пайки.

Назавтра я уже вышел с вещами на мол. Оказалось, что по особому распоряжению ночью из Кремля прибыла ревизионная комиссия человек пять-шесть во главе с инженером Кутовым (10 лет каторги). С ними масса больничного для Анзера груза — одеяла, белье, лекарства и пр.. Снарядили две лодки. И комиссия тронулась в одиннадцать часов утра на тот берег. Меня не взяли. Да я и не настаивал. Ходко пошли лодки. Весело гребли «поморы» — это все люди с особо лошадиной категорией. День был серый, мрачный. Тучи нависли. Солнца не было. Вдруг поднялась буря. Пролив длинный. К счастью, ветер был с запада на восток, и морской лед по проливу погнало от Реболды вправо. Я ушел домой к Дехтяреву, забрав и вещи.

Обычно переправа совершается часа полтора-два. Но тут получилось несчастье. Лодки стало затирать в «сам» — глыбы морского льда. Стало чрезвычайно холодно, ведь январь. Обычных «грелок» — ламп не взяли, как не взяли опознавательного шеста с флагом: не ожидали беды. Лодки затерло — ими уже нельзя было управлять. С быстро наступившей темнотой потерялось у правивших определение местности. Трудно представить себе скверную с тучами темноту. Люди мерзли. Лодки стали в «сам», но лед, конечно, двигался. С четырех часов дня до восьми часов утра ничего не было видно. Гребцы не знали, где они находятся. Пищи, конечно, не взяли. Лодку с грузом бросили и она потом не была найдена — груз пропал, потонул. Старшему по охране досталось за то, что он не поставил на оставленной лодке шеста с флагом, по которому можно было ее издали найти. Старшего отдали под суд. Результата этого суда не знаю. Натерпелись, намучились путники в лодке за ночь. Страдания же были ужасны: без пищи, без воды, без тепла. На ветре и морозе. На Кеньге, ожидая комиссию, разложили костры и жгли их целую ночь. Звонили в колокол. Но густой туман и ветер разбивали все надежды.

Около десяти часов утра 14-го января сижу у Дехтярева, пью чай и благословляю Бога, избавившего меня от смерти по молитвам моей родной матери. По утру является к нам «помор» и рассказывает о беде. Он понимал, что нужно было или замерзнуть, или рискнуть идти по «саму», ощупывая твердость льда палкой. Ему удалось добраться до берега. Мы его, конечно, обогрели и накормили. Через два-три часа постепенно, под руководством поморов, явились на Реболду все путники. Послана была телефонограмма в Кремль. Выслали чистого спирта для согревания, но в очень малом количестве. Конечно, посему приличному случаю спирту в расход было выписано втрое больше, но по дороге он испарился: там это бывает. Дело обошлось, к счастью, без человеческих жертв, но груз пропал.

Когда начальник ЭПО (раньше ЭКЧ) Федор Константинович Доримедонтов разговаривал по телефону с начальником охраны на Реболде, он поставил вопрос: спасли ли груз? Ему ответили, что прежде всего надобно спасать людей и на это ушла вся энергия. Доримедонтов возразил: наплевать на людей, надо было спасать груз, прежде всего: он стоит больших денег 2000 р. Вы за это ответите. Это заявление Доримедонтова — подлинный факт, мною проверенный, а не выдумка моей мести. В этом заявлении Доримедонтова сказалась вся Соловецкая атмосфера, весь тамошний удушающий быт. Доримедонтов (десятилетник) — корабельный инженер, высший специалист корабельного дела. Заведующий лесничеством Кириллин отзывался о нем очень сочувственно. Он у нас в Варваринской часовне очень часто бывал по должности, и я, как делопроизводитель, хорошо был с ним знаком, и он меня хорошо знал, как составителя всех докладов по лесному делу в ЭПО. Однажды летом 1928 г. я сопровождал его с женой, приехавшей к нему на побывку, в Филимоново к преосвященному Илариону (Троицкому) — леснику, где мы пили чай у гостеприимного Владыки; после пришел и Кириллин для деловой беседы. Теперь этот Доримедонтов освобожден (1929 г.) и оставлен в Кеми для работы в ЭПО на 500 руб. в месяц.

В своей плохой одежде я не перенес бы мороза, сырости и ветра, если бы поехал с Кутовым. И он меня не пригласил, а я не настаивал. В Соловках рассуждают: за работой не гонись, отдыхай, где можешь, ведь срок каторги идет без остановки. Не торопился и я в хозчасть шестого отделения, а жил у Дехтярева, да меня и не торопили. Лишь 13-го вместе с вновь назначенным доктором Голгофской в Анзере больницы, азербайджанцем Тирбейли, нас переправили через залив пешком. В Кеми дали доктору лошадь, а он взял меня с собой. Я водворился счетоводом в хозчасти шестого отделения.

Уже начался в Соловках голодный период. С марта 1929 г. канцеляристам давали только 3/4 фунта хлеба и мое внедрение в хозчасть было для меня кладом — был сыт. И квартира была суха, тепла, просторна и народ хороший — свои сотрудники о. Михаил Богданов, о. Михаил Ильинский, И. П. Зотов — офицер, И. М. Михайлов — учитель. Зотова расстреливали, но он, следя за счетом — раз, два, три — быстро упал, и пуля прошла мимо. Его бросили в могилу с другими, но он выбрался и скрылся.

Начальником хозчасти после Титова, попавшего с этой должности на Секирку, был назначен Лимант-Иванов (офицер — богатырь по здоровью, десятилетник, кажется, скончавшийся на Голгофе от тифа). Я его не видел, как не видал и начальника шестого отделения Вейсмана, он тоже захворал от тифа, но Тирбейли его вылечил. Начальником хозчасти был сначала временно чекист Николай Михайлович Соколов, делопроизводитель административной части шестого отделения, а потом Александр Михайлович Соловьев, переведенный сюда из помощника начальника хозчасти первого отделения. Это было время, когда снимали всех белых офицеров в Соловках с канцелярских должностей и направляли их на черные общие работы — Соловьев и укрылся в шестом отделении.

Дел было масса. Все счетоводы, боясь судьбы Титова и его сотрудников, старались уйти из хозяйственной части, чего я не знал, когда меня назначали. Однако Васильевым, главным бухгалтером, Соловьев, Матвеев и я были посланы именно навести порядок, мне об этом было указано, но я не придал значение. Соловьев не специалист, а офицер, в счетоводстве пошел по неверному пути и я, крайне переобремененный работой, не мог выполнить его плана, в общем нелепого. Произошло столкновение и 22 марта меня сняли с работы. Я очутился на Кирилловой зоне (северный конец Анзера) среди «шпаны», на «мертвом» пайке, да еще натурой, за которой приходилось ходить за две—три версты, да еще при наступавшем голоде.

Целыми днями я лежал на нарах, постепенно худея и слабея от истощения. Готовить почти нельзя было. «Шпаны» помещалось до 50 человек. Кроме нее был я и аферист Варман, советский уже практик. Прибыв в Соловки этот Варман объявил себя врачом-хирургом и его взяли в санитарную часть, дали очень хороший паек и комнату, но, конечно, его скоро разоблачили и он еле отвертелся от «Секирки», а, впрочем, не помню — быть может, он там и был. Продукты пока у меня были, и он очень подбирался к ним. Произошла ссора и знакомство кончилось, хотя на нарах лежали рядом. «Шпана» пробовала обокрасть меня. Одного поймал — избил. И все-таки украли чудные теплые носки, присланные мне из Петрограда, а в двенадцатой роте украли на полтора рубля марок. Лишь поздней Соловецкой весной изредка я гулял на «берегу пустынных волн». Коротали мы дни вместе с Дмитрием Григорьевичем Янчевским, работавшим в культурно-просветительском отделе (громкое название) лектором. Это бывший сотрудник «Нового времени», десятилетник. Чудный человек. Очень образованный. Языковед. Он жил на Голгофе. Уволив меня, Соловьев полагал, что песенка моя была спета, но за меня уже хлопотали. И мне был обещан обратный перевод в первое отделение.

Из Кирилловой зоны всех нас убрали, кого куда, а меня 30 мая 1929 г. поместили в часовню под Голгофой, почти внизу у дороги около кладбища. Тут уже совсем меня одолели вши и грязь. Голгофская баня никуда не годилась, а в Анзер ходить было далеко, да и не пустили бы, хотя там баня сравнительно сносная. Здесь же надо было давать взятки, дабы позволили хорошо помыться. Очень было тяжело. Без бани я не мог быть и страдал ужасно. Переброска заключенных в Соловках самое обычное дело. Меня поместили с самой отчаянной «шпаной». Проигрывали вперед скудную пищу и хлеб за целый месяц. И вот выигравший ежедневно забирал у проигравшего порцию хлеба и щи. Но когда тот уже был при смерти от голода, выигравший подкармливал свою жертву, иначе с ее смертью прекратился бы паек и пропал бы весь выигрыш. Постоянные кражи и ничего не найдешь[VII]. Тут вдруг всё перевернулось. Меня неожиданно вызывают к Мищенко (или Нищенко), бывший чекист, десятилетник, но теперь вольный следователь шестого отделения, и помещают в первой роте впредь до допроса. В чем дело?

Перехожу к трагическим подробностям Соловецкой каторги, которые составляют ее ужас. Самая опасная вещь в Соловках — это заболевание. Доктора — подневольные арестанты, нужных и ценных лекарств почти нет. Вши, клопы, при всей на вид героической, а по существу смехотворной борьбы с ними, заедают заключенных. При скученности, при отсутствии хороших бань для «шпаны» (их в Соловецком лагере до 90%), при краткости времени для мытья, при ужасающем просторе для заразных болезней: сифилиса, тифа и т. д.. При неуловимости и бесконтрольности половых сношений сифилис распространяется быстро. Но тиф — это настоящий бич Соловков при наличии привходящих подробностей.

Сначала о тифе. В мое время (1927—1929 гг.) тиф свирепствовал дважды. Он ежегоден, пожалуй. Слышал я, что на Кондострове — ссылка в ссылке, как «секирка» — тюрьма в каторге, в одну зиму из семисот человек после тифа осталось в живых не более 200 человек. На Кондостров пароходы делали в лето три рейса, а зимой, весной и осенью он изолирован. Работая в хозчасти шестого отделения (Анзер), я знал отрицательные данные о количестве жертв больничных беспорядков и преступлений на Голгофе. Мы ведали учетом и распределением пайков и продуктов по всему шестому отделению, поэтому нам утром ежедневно к десяти часам давали с Голгофы сведения о числе умерших. По официальным данным из тысячи человек шестого отделения с октября по май погибло в зиму 1928-29 гг. от тифа до 500 человек.

Развился целый промысел, из которого создалось дикое, громкое и жуткое дело. Меня убрали из Соловков и я точно не знаю, чем оно окончилось. Вероятно, главных виновников — Борисова, коменданта, и Шмидта, командира второй роты Голгофы, — расстреляли, потому что дело раскрылось. Этим негодяям-извергам (оба десятилетники) мало было наживы после умерших от тифа посредством кражи и распродажи их имущества и денежных квитанций. Они умышленно, посредством тайных ядовитых уколов отправляли на тот свет тифозных и именно тех, от которых можно было поживиться. У тифозных брали квитанции, больные давали доверенность Борисову и Шмидту на покупку в кооперативе продуктов, так этот порядок был установлен приказом начальника шестого отделения. Мало того, что обвешивали, мало того, что крали из пакетов, так еще часто совсем не возвращали квитанций, получая по подложным доверенностям, которые сами же и заверяли. В Соловках на присланные с воли деньги выдаются счетной частью денежные квитанции. После смерти заключенных деньги их родным не возвращаются даже по требованию их, а остаются в пользу большевиков. И наличных денег у заключенных почти не бывает.

В Соловках на десять лет был заключен Петр (Зверев), архиеп. Воронежский и Задонский. Я с ним знаком был еще по Москве, где я был архимандритом, синодальным ризничим, а он — иеромонахом-настоятелем Московского епархиального дома (1904-1905 гг.). В Соловках он мне помогал очень. Когда освободили из Соловков Прокопия (Титова), архиеп. Херсонского и Одесского, на его место счетоводом в каптерку первого отделения (Кремль) и главой Соловецкого православного духовенства Соловецким епископатом был избран, после отказа архиеп. Илариона, преосвященный Петр. В дни его жительства в каптерке и счетоводства в ней, я часто там ужинал и даже обедал, ибо мне не нужно было ходить на вечерние занятия в лесничество, и вечер у меня был свободен. А от поверки посредством фиктивной записи можно было освободиться. Так мы под председательством преосвященного Илариона, бывшего ректора Московской духовной академии, справляли праздник Покрова Пресвятой Богородицы — академический праздник. Это было в 1927 и 1928 гг.. Речи, яства, чай — уютно, назидательно и сытно.

Преосвященный Петр, поступив в каптерку, повел дело широко: приемы заключенных, беседы, ужины. Конечно, всё это было в очень малых размерах: прежде всего, помещение было небольшое, а охотников чай пить было много. Счетоводом он был плохим, да некогда было и работать. Хотели мы взаимно помогать друг другу, но другие сотрудники (еп. Григорий (Козлов) и прот. Поспелов) воспротивились.

Диакон Лелюхин (десятилетний, земляк) донес о собраниях и разговорах, хотя в них ничего с большевистской точки зрения худого не было. Владыку Петра перевели в пятую роту, туда же в одну камеру посадили и еп. Григория — его врага. Лелюхин выкинул на панель вещи владыки Петра — это был неслыханный в Соловках скандал. Вся верующая масса заволновалась. Владыки стали на сторону архиеп. Петра, и еп. Григорий остался в одиночестве. Прот. Поспелов приходил земным поклоном просить прощения у владыки Петра. Прощения не было дано. Владыка Петр был отправлен в шестое отделение на командировку «Троицкая» — она была штрафной. Он вызвал меня из лесничества, и мы с прот. Гриневичем провожали его почти до Филимонова, где жил лесник-архиеп. Иларион. Вернулись мы с Гриневичем в крайне подавленном настроении.

Надо сказать, что прот. Гриневич был заведующим каптерки, и еп. Григорий особым доносом его оттуда выбросил. Преосвященный Петр по этому поводу давно еще мне жаловался на еп. Григория, на его неуживчивый характер. По моему докладу Кириллин из каптерки взял прот. Гриневича в лесничество как специалиста по лесокультурным новонасаждениям. Тяжелое это воспоминание. Человеческие слабости действующих лиц проявились во всей силе. Горько было.

Очутившись в шестом отделении, я скоро узнал о болезни Владыки, он подарил мне две денежных квитанции, должно быть, рублей на пятнадцать. За ним ухаживала послушница Ш. К.. Архиеп. Петру был воспрещен выход из командировки. Ш. К. получала за него посылки, по денежным квитанциям получала продукты из кооператива, равно как и пайки из каптерки шестого отделения, готовила ему кушанье, мыла белье и т. д.. «Деловод» административной части Соколов всё это разрешал. Приходилось с ним делиться и протестовать было нельзя. Мы знали, что он крадет посылки у Владыки, но помешать не могли.

С моим приездом в шестое отделение Ш. К.[VIII] подружилась со мной. Да и нужно было ею руководить, ибо ей был запрещен доступ на «Троицкую» — всё шло через Соколова. На «Троицкую» архиеп. Петра привезли около 4-5 октября 1928 г., а больного на Голгофу в больницу отправили около 5-7 января 1929 г.. Ш. К. едва успела проводить его, укрыть ему ноги и даже меня не вызвала, хотя я и был в хозяйственной части в двух шагах. Конвой спешил: было холодно, январь! Так я и не увидел его до самой кончины.

Доктор посвятил уходу за ним все силы, знания и лекарства, держал меня в курсе болезни, обязательно заходя в хозяйственную часть. В Анзер доктор приезжал к тифозному начальнику шестого отделения Вейсману, который лечился дома. Велика была радость наша, когда доктор сказал Ш. К., что кризис миновал, а она тот час прибежала ко мне. Тоже и мне доктор сказал. Владыка стал выздоравливать, и доктор ослабил уход. Вдруг 7 февраля 1929 г. телефоном Богданов узнает, что Владыка скончался — его нашли мертвым. Мы не поверили и проверили. Около него был наш доверенный человек, всю переписку мы быстро изъяли, квитанции взяли и вещи разошлись по верным рукам. Правду сказать, мы их потом все и не собрали, а часть пропала. Те, кто его убили отравой, ошиблись: воспользоваться ничем не пришлось. А что он был убит — несомненно. Только каким способом — осталось тайной. Своих доверенных винить не можем. Все квитанции были на учете, равно как и все вещи. Вот тут-то и загорелась борьба.

Уже о преступлениях Шмидта-Борисова говорили. Видимо Мищенко и Соколов многое знали. Вышел приказ: немедленно описывать вещи умерших и сдавать их имущество и квитанции в хозяйственную часть. Вдруг 18 февраля начальник охраны прибегает к Ш. К. и требует выдать квитанцию на 15 рублей (номер был известен), принадлежащую покойному архиепископу Петру Звереву. Она указала на меня. Он пришел в хозяйственную часть и обратился ко мне. Я шел наверх из канцелярии и наверху ему отдал квитанцию на 15 рублей под расписку, что квитанция возвращена и доверенности по ней не сделано. На меня донес Богданов, ухаживавший за Ш. К.. От него мы не скрывали и чуть не ошиблись. Зюзин — делопроизводитель следственного стола, бывший командир первой роты, учинил мне допрос, из которого ничего не вышло, потому что Ш. К., допрошенная раньше, сообщила мне подробности своего допроса. У меня была вязаная камилавка Владыки, его туфли, сапоги, пояс, подрясник, пара белья и пр.. Обыска у нас сделано не было. Мы были с архиеп. Петром одинакового роста.

В апреле Мищенко снова вызвал меня с вещами из Кирилловой зоны к себе в Анзер. Я понял причину. Только что я явился в Анзер, как Ш. К. предупредила, что ищут якобы золотой крест и драгоценную панагию покойного Владыки. Их у него и быть не могло, ибо по тюрьмам бывают самые тщательные обыски, причем отбирает всё ценное из опасения возможных краж. Панагия перламутровая у Владыки была, но ей красная цена 3-5 рублей, а не семьсот рублей, как по слухам ценил Мищенко. Через два дня Зюзин меня обыскал, ничего не нашел: и камилавку, и туфли, и сапоги я сдал в надежные руки давно, а пояс и подрясник мне были подарены архиеп. Петром еще давно — в лесничестве. И разговор мой с Зюзиным вышел резкий и бурный. Своим спокойствием я его разозлил до крайности, ибо обыск не дал ему доказательств. А я заявил, что ему нужно вести розыски в другом направлении и если он с Мищенко этого не сделает, этого добьются иным путем. Я потребовал обыска моих вещей, хранившихся в каптерке. Зюзин обыск отложил. На замедление я жаловался Мищенко, начальнику шестого отделения Сотникову — и всё напрасно. Меня не обыскивали, а считали под следствием. Наконец, запрятали меня из часовни на «Капорскую» — штрафная командировка без права выхода даже на Голгофу за книгами. Попробовали было раз меня заставить выполнять тяжелые работы — я отказался. Посадили в карцер, но через полчаса выпустили.

Из «Капорской» в ночь с 5 на 6 июля меня взяли без конвоя в первое отделение (Кремль), где поместили в двенадцатую роту, откуда и вывезли в ссылку. При отправлении в первое отделение в Анзер снова обыскали все мои вещи, но, конечно, ничего худого не нашли. Это был обыск, обычный для всех увозимых из Анзера и производился слегка моим сотрудником из хозяйственной части, Петрашкевичем (коммунист, как говорили).

Теперь о лесозаготовках, о наказаниях провинившейся там «шпаны», о «Секирке». В мое время (1927-1929 гг.) лесозаготовки производились во втором и четвертом отделениях Соловков под управлением Селецкого, при фиктивном контроле помощника лесничего Николая Николаевича Бурмина, человека очень покладистого. Районным лесником там был Гловацкий-Романенко, прохвост из прохвостов, бывший коммунист, иногда живший в девятой роте, что его и выдавало.

На Большом Соловецком острове работы в лесу производились суровыми, прямо бесчеловечными приемами. Правда, пища «лесорубам» была хорошая и сытная, но не хватало уже сил съесть ее после невыносимого, тяжелого десятичасового труда. Люди валились с ног. Уроки (задания) были большие, почти невыполнимые. Десятники обращения скверного. Лесорубы умышленно рубили себе руки и ноги. Болеть не разрешалось. Невыход на работу наказывался карцером. Людей ставили на пень на одной ноге, падающего били прикладами и палками. И у Селецкого хватало еще смелости и нахальства весной по окончании лесорубочистки приводить толпы лесорубов военным строем в Кремль, со знаменами, говорить им речи, показывать им театр, и тем же маршем в ту же ночь вести их обратно в опостылевшие бараки второго и четвертого отделений.

На работу поднимали в четыре часа утра, а ложились спать около одиннадцати часов вечера. Ставили на комаров, на мороз, раздевая догола. Били палками по животу — точно проверенный факт. На одной командировке (вследствие массового невыполнения урока) четыреста человек зимой в одном белье вывели на мороз и велели лечь на снег. Многие замерзли. Многие отморозили себе руки, ноги. Одного из них (Якубовского — шестое отделение) я сам видел в часовне — он мне всё рассказал, называя фамилии зверей-начальников. Фамилии мной забыты, но факт верен, потому что дело дошло до Москвы, было разобрано и двух виновных в зверстве расстреляли. Причина расстрела, конечно, в том, что виновные без нужды искалечили даровую рабочую силу.

Соловки — место уничтожения неугодных большевикам элементов России. Уничтожить их, по плану большевиков, нужно лишь после использования всех физических сил каторжанина. В часовне шестого отделения, например, почти не кормят, даже «мертвый» паек не выдается полностью, ибо инвалиды неспособны к работе. Я отбывал в Соловках каторжные работы при начальнике управления лагерем Эйхмансе. Это был еще хороший человек. Его предшественником и преемником был Ногтев — сущий зверь. При нём меня «разгрузили», к счастью. Верный мне человек после моего отбытия из Соловков писал мне в ссылку: «О прошлом и помину нет». Я отлично понял весь жуткий смысл этих слов. Ему, бедному, еще оставалось сидеть в Соловках три года. Значит и духовенству в Соловках при Ногтеве опять стало так же тяжело, как было до Эйхманса, когда одному епископу, например, пришлось однажды работать тридцать два часа без перерыва, что было нередким наказанием. Об этом Святитель сам мне лично говорил.

Секирная гора находится от Кремля в восьми верстах. На Секирке отбывают наказание арестанты, совершившие в Соловках преступления, преимущественно уголовные, часто мнимое — по крайней мере, эта оговорка справедлива относительно интеллигенции. На Секирку не посылают по административному приказу, а только после следствия по закрытому суду. Взятками можно облегчить горечь Секирки. Взятки берет командир Секирки. В первое время посаженных в Секирскую тюрьму на работы не посылают. Кормят совсем худо — гнилью и в малом количестве.

На Секирке два отделения: верхнее и нижнее. Днем вверху сидят на жердочках, вплотную друг к другу. Ни повернуться, ни размять отекающие ноги. Обреченные должны быстро умыться, пообедать, оправиться и опять на жердочку. Жердь толщиной в четверть аршина в диаметре. Сидит виновный (?) почти на весу и от тяжести тела артерии и вены зажимаются, перехватываются и циркуляция крови очень замедляется. Ни шуток, ни смеха, ни разговору, ни курения. После вечерней поверки их укладывают спать на голом каменном полу, без одеяла, без покрышки; плотно, на один бок до самого утра. В особо сильные холода позволяют покрываться. А когда в Соловках бывает тепло?

Некоторым приходилось эту пытку выносить по четыре зимних месяца. «Жердочка» зимой прямо не переносима, ибо крыша их с дырами, а окна разбиты. Три четверти арестантов оттуда выходят вечными калеками. Им уже не возвратить себе здоровья. После, исправившихся (?) с верхнего этажа переводят в нижний и тогда доверяют работу на свежем воздухе, но самую тяжелую и самую грязную при грубейшем обращении. Титов, помощник начальника шестого отделения по хозяйственной части, попал в летнюю Секирку на один месяц. Он мне и передавал подробности. От нее духовенство тоже не было застраховано, но в мое время духовенство на «жердочку» не садили. Об этом я не слышал.

В мое время было два случая, когда духовных лиц (двух священников) держали на Секирке. Одного держали за то, что сдал одним кожаным прибором больше, чем было показано в отчете, а другого посадили за обнаруженную у него переписку, отправлявшуюся бесцензурным порядком. Сколько каждый из них сидел на Секирке, не помню, наверно, не больше трех месяцев.

В мое время в Соловках жили шестьдесят вольных соловецких монахов из братии уничтоженного Соловецкого ставропигиального монастыря. Остались главным образом, старики, у которых в миру не было уже родных, к которым они могли бы поехать на жительство. УСЛОН отвел им кладбищенскую церковь св. Онуфрия Великого для богослужения. Туда ходили молиться заключенные — духовные и миряне. Теперь закрыта и эта последняя церковь в Соловках, что вытекает из полученного мною письма оттуда. Полагаю, что монахи теперь содержатся на средства заключенных епископов, но не представляю, откуда и каким порядком они могут доставать продукты. В мое время работали еще кооперативы, отпуская каждому (до 1929 г.) сколько бы он ни захотел — лишь бы были деньги.

В 1929 г., с марта, соловецкие узники посажены были на пайки, величина которых определяется тяжестью выполняемой заключенным работы. Некоторые из вольных монахов приняты были на работу в УСЛОН плотниками, столярами, слесарями и т. д. Подлость Управления СЛОН заключалась в том, что им давали ничтожную плату не по тарифной сетке. Отговаривались тем, что монахи не принимаются в союз и, следовательно, тарифная сетка к ним не приложима.

В кладбищенской церкви богослужение совершалось по Уставу ежедневно. В мое время пел хор заключенных и иногда в праздники настолько хорошо, что многие рыдали, я сам плакал навзрыд. Монашеское пение соловецкого напева очень грубое, особенно в исполнении иеромонаха Мартина, которому «подмартынивать» (любимое выражение владыки Илариона, обычно певшего с монахами на правом клиросе) было очень тяжело в виду своеобразия соловецкого напева. В 1927 г. регентом был преосвященный Амвросий Полянский, а за его ссылкой в Сибирь на три года, его заместил Дехтярев, работник отдела труда, а потом наш лесник. Он управлял хором в Пасху 1928 г., когда мы служили в Знаменской церкви Кремля, только в этот день, имея во главе епископа Гомельского Тихона. Обычно в этой церкви помещалась одиннадцатая «отрицательная рота», впоследствии превращенная в карцер.

В Соловках законы и порядки меняются чуть ли не ежемесячно. За два года в Соловках я служил 13-14 сентября 1927 г., 1 октября 1927 г., 26 декабря 1927 г., Крестопоклонную неделю 1928 г., Страсти Господни 1928 г., св. Пасху тогда же, 2-3 воскресения. Мало? В Соловках одних священников во втором отделении до 112 человек было в одно время. Литургию служили в праздники обычно 3-7 епископов. В Анзере (шестое отделение) я уже не служил — там все церкви закрыты. В 1927 г. все заключенные, не «шпана», свободно ходили в церковь, правда, по особым спискам, но они не контролировались. Требовалось при выходе из Кремля только «рабочее сведение», своего рода паспорт. Потом списки стали урезываться.

Потом в списках можно было писать только духовных лиц, а мирян вычеркивали и хор почти распался. Потом в церковь (Великий Пост 1928 г.) стали водить только парами, под конвоем с особым счетом, как институток. В Пасху 1928 г. из Кремля желающих помолиться выпустили после большого скандала, устроенного перед старостатом. Потом духовенству запретили служить и разрешили только молиться. Потом стало еще хуже, но я уже жил в Анзере.

В январе 1929 г. пробовали в Кремле ввести стрижку духовенства и потребовали от него хождения в гражданской одежде. В Анзере трех духовных и меня, конечно, остригли, а воспротивившегося стрижке иеромонаха Пафнутия остригли насильно, предварительно связав ремнями и избив.

Вольные монахи — особенно иеромонах Серафим, ризничий, большевизировавшийся, — очень грубо обращались с архиереями, а про нас и говорить нечего. Иногда у владыки Прокопия дело доходило до столкновений с наместником обители, (забыл я его имя). Настоятель же обители, живший где-то в Архангельской губернии, был убит, вероятно, по приказу большевиков.

Соловецкий епископат держал себя очень гордо с заключенным духовенством, на что мне весьма часто жаловались, как лицу авторитетному и нареченному в епископа, близко с епископатом знакомому. Я подтверждаю правдивость этих сетований. И в Соловках святители, как и здесь за границей, хотели знать себя владыками. Со мной были вежливы, но для обсуждения общецерковных дел я не был приглашаем. Голос соловецких узников-епископов в мое время был далеко слышен за пределами Соловков. Лишь по внушению Соловецких епископов декларация митр. Сергия от 29-VII-1927 г. была сравнительно мягко принята православным церковным обществом. Да и соловецкими святителями митр. Сергию были поставлены четыре пункта, ограничивавших его уступчивость большевикам. Знаю, что Соловецкий первенствовавший владыка Петр оказывал мало сочувствия затее митр. Сергия (Страгородского). Обстоятельства показали правильность взглядов свт. Петра на декларацию митр. Сергия. Ее особенно защищал свт. Иларион (Троицкий), ныне покойный.

Сила и метод стеснений соловецких властей по отношению к православной церкви в Соловках, как и вообще в России, видны будут из моего рассказа о погребении архиеп. Петра (Зверева). О его смерти мы узнали около десяти-одиннадцати часов утра 7 февраля 1929 г.. К Сотникову, начальнику шестого отделения, отправился священник Богданов, хорошо с ним знакомый, просить разрешения устроить торжественные похороны почившему, с поставлением на его могиле креста. Из Кремля прислали мантию, омофор, крест и пр.. В строительном подотделе мы заказали гроб и надмогильный крест. Погребение было назначено на воскресенье — 10 февраля 1929 г.. Разрешение на похороны получили: я и два иерея — Ильинский и Богданов, миряне — Зотов и Ш. К.. Не разрешено было громкое отпевание и в облачении. Не разрешалось быть и желающим помолиться. Пения не было дозволено. Мы принуждены были удовлетвориться малыми возможностями.

Вдруг от своих верных по Голгофской больнице узнаем, что уже приказано тело усопшего владыки бросить без отпевания в общую могилу со «шпаною», уже доверху наполненную. Мы возмущены были двуличностью Сотникова. Вечером Богданов побежал к нему в квартиру. Произошло резкое объяснение. Сотников не уступил. Пошел я. Там — у начальника — сидел Соловьев и стоял заведующий отделом труда шестого отделения наш верный Раковский (за участие в отпевании он был смещен на другую работу). Сотников заявил, что общая могила по его распоряжению уже закрыта и завалена землей и снегом, и он не даст разрешения на изъятие из общей могилы тела архиеп. Петра. Я ушел. Ночью по телефону узнаем, что Сотников соврал или его распоряжение о закрытии общей могилы не было своевременно исполнено.

Отпевание совершили заочно утром в канцелярии хозяйственной части и повезли гроб с крестом на Голгофу. Действительно, могила общая не была закрыта и уже почти готова была особая могила для погребения архиеп. Петра. Его священные останки лежали в длинной рубахе у края общей могилы. Изъять его оттуда было удобно, что мы и сделали. Плюнув на все запретительные меры начальства, торжественно облачили Владыку в монашескую мантию и клобук, одели омофор, пояс, дали в руки крест, четки, Евангелие и громко совершили отпевание. Собралось до 20 человек (и Янчевский), произнесли речи, опустили священные останки в могилу, водрузили крест, впоследствии сделали надпись на нём и разошлись во свояси рыдающе и бия себя в грудь (Лк. 23, 48). Вечная память замученному большевиками! Он умер 53-х лет.

Весной все кресты на Соловецких кладбищах были сняты и обращены в дрова. В Соловках, видите ли, дров мало и топиться нечем. Да видит и судит Господь. А весной 1928 г., на год раньше, тот же вл. Петр торжественно отпевал в Соловках и кладбищенской церкви архим. Митрофана, своего соузника, бывшего у него в Воронеже келейником, вместе с ним сосланного, и торжественно похоронил при громадной толпе сочувствовавших заключенных, с пением нашего хора, с духовенством не менее 30 человек. Так к 1929 году изменились «свободы» религиозных отправлений. Да будете большевики прокляты.

Нужно добавить, что к моему прибытию в Соловки там было до 150 человек духовенства, из них два-три обновленца. Один из них, Завьялов, был писарем шестой роты — цитадель духовенства. Завьялов, очевидно, имел приказ следить за своими врагами, но, должен сказать, свою задачу шпионажа он выполнял небрежно, и бед от него мы не видели. Вреднее был повар архиерейской камеры № 23 — Гамалюк: это был мерзавец высшей марки. Приходилось его задаривать, ибо прогнать его было нельзя. Указывая на излишнее важничанье епископата в его обращении с прочим духовенством, на обособленность последнего от епископата, я прибавляю, что по утрам и по вечерам в камере № 23 шестой роты двенадцать-тринадцать заключенных (все иереи) брали благословение у архиереев, что при тесноте помещения составляло ненужную толкотню. Многие из иереев очень равнодушны были к оказанию внимания епископам. И правы были. Эти последние любили помогать светским более чем духовным. Мне помогали: архиеп. Петр, архиеп. Иларион, епп. Антоний, Василий, Григорий. Последний сам нуждался.

Раз был устроен в Соловках показательный суд над командиром двенадцатой роты и Марией Александровной Барановой, моей сотрудницей по бухгалтерии ЭКЧ. Он обвинялся, и правильно, в присвоении имущества заключенных. Командир роты оправдывался тем, что делал это для своей возлюбленной Барановой. Она была с ним в связи. Ему было 32 года, а ей 22-23 г. Были судья, прокурор, защитники — обвиняемых было 5-6 человек. Судили целый вечер. Баранову оправдали. Командира осудили на Секирку, но приговор не был исполнен.

Большим злом в Соловках являются кражи. Надо сказать, что туда, как в помойную яму, присылаются все уголовные отбросы общества, даже несовершеннолетние, из которых в Анзере пробовали составить комсомольскую школу. Конечно, из этой затеи, как и всегда у большевиков, ничего не вышло, одни расходы на усиленные пайки и учебники. Воровство развивалось особенно летом. Приходят пароходы, и матросы забирают по дешевке все краденые вещи и переправляют на материк. На берегу продавцы, на корабле покупатели и не поймать ни тех, ни других — специалисты. Однажды «шпана» обокрала самого главного начальника административной части Берзина (вольный). На ноги был поставлен весь сыск. Обыскали весь остров, даже лесничество. И все-таки вещи уплыли на пароходе. Об этом сами спецы вслух рассказывали.

Следовало бы рассказать о побегах с Соловков, но тут я могу передавать только отдаленные слухи. Знаю, что из восьмой роты ушло несколько морских офицеров в августе-сентябре 1928 г. Этих не поймали. А вообще побеги делает в Соловках «шпана», но по незнакомству с тамошними большими пространствами и с географией страны, всегда попадается. Походит-побегает, проголодается и возвращается. За поимку беглых на материке местным жителям платили и деньгами, и продуктами: те и старались. Их (пойманных) расстреливали. Зимой бежать с Соловков немыслимо.

К заключенным приезжают родственники. Существует за Кремлем даже дом свиданий. Правила свиданий чрезвычайно суровы. Я их читал, но не изучал. Знаю, что они за взятки нарушаются и родные видятся день и ночь, если желают, хотя правилами запрещена та свобода свиданий, которая практикуется на самом деле. Но бывают и трагедии. К мужу приехала жена в Кемь, чтобы пароходом доехать в Соловки к мужу. Но так на пароход и не пустили. Истративши все средства, и не добившись цели, уехала домой. Свидания требуют громадных расходов. И строгость правил направлена комендантом именно на то, чтобы иметь законные поводы вымогать взятки.

6 июля 1929 года меня доставили в двенадцатую роту, первое отделение (Кремль). Ясно было, что меня «разгрузили». Весной приезжала особая «разгрузочная» комиссия из Москвы, которой предоставлено было право «разгрузить» тысячи инвалидов. В эту группу попал и я, бывший уже на краю гибели: голодный, под особым надзором, в штрафной командировке у Пискунова (десятилетника). Как это вышло? Пришел откуда-то приказ составить списки инвалидов: 1) отбывших половину срока и 2) отбывших две трети срока на 15-е марта. Соловьев меня уволил 22 марта 1929 г. и я, почти имевший право на помещение во второй список (10-VI-29 г.), попал все же в первый список (10-VI-29 г.), но с большой надбавкой в четверть года, и меня «разгрузили», как стоявшего в алфавитном списке первым. Здоровье мое было совсем слабо: я исхудал на «мертвом» пайке, а вольной продажи продуктов не было, да и денег почти не было. В двенадцатой роте я пробыл до 14 июля 1929 г., когда наш громадный этап в шестьсот человек переправили в Кемь.

В 1931 году в г. Шанхае (Китай) напечатана книга «Соловки» — коммунистическая каторга или место пыток и смерти». Автор ее генерал-майор Генерального штаба И. М. Зайцев, участник гражданской войны на стороне белых, вернувшийся после эвакуации из Крыма обратно в Советский Союз и через два месяца отправленный в Соловецкий концентрационный лагерь, где пробыл два года (1925—1927 гг.) на каторге, а потом, отправленный в ссылку, бежал в Китай. Наши воспоминания, писанные в 1930-1931 гг., составлены совершенно независимо от этой книги. Теперь мы считаем нужным установить с ней связь и дать свою ей оценку.

Зайцев на своей судьбе ясно показал, что как бы офицерство белой славной императорской армии не старалось в России теперешней понравиться большевикам, угодить им, никакая услужливость специалистов военного дела не поможет им избежать Соловецкой каторги, а то и расстрела. После Крымской эвакуации масса офицерства, не принимавшего участия в гражданской войне, осталась в Ростове-на-Дону, чувствуя себя ни в чём перед большевиками невиновной, и собиралась спокойно при новом строе доживать свои дни, а то и поработать для славы новых порядков. Одна белая газета исчисляла их в три тысячи человек — об этом я сам здесь читал. И большевики, не желая их услуг, всех расстреляли — «по делам вору и мука».

Как пробывший на Соловках два года в первом и шестом отделениях, достаточно ознакомившийся с ними лично по собственным пережитым страданиям, как лицо умеющее видеть, слышать и наблюдать, ко всему подходить с критической оценкой, утверждаю, что генерал Зайцев описал Соловецкую каторгу с исключительной правдивостью и беспристрастием. Все факты, им сообщаемые, в Соловках не составляют секрета и легко поддаются проверке. Нет в его книге никаких преувеличений.

Не нравится нам лишь плаксивый тон его книги — стремление разжалобить старую проститутку-Европу величиной и глубиной неизмеримых страданий русского народа. Идеалистические побуждения старой проститутке чужды, Европа тогда только пошевельнет пальцем, всколыхнется, зашумит, когда ей математически точно и ясно докажут всю гибельность коммунистического строя для современной экономики Европы. Ее нужно привести в ужас грядущей опасностью уничтожения капиталистической Европы. Что за дело Европе до восточно-христианской культуры, которая гибнет на наших глазах? Мало ли на кровавой арене всемирной историй погибло народов? И даже памяти о них не сохранилось. Европа станет воевать только тогда, когда, схватив ее за горло, станут хватать ее кошелек. Не будет ли только поздно? Всемирная экономическая конференция закончилась крахом именно потому, что ни одно государство не согласилось поступиться ни в малейшей степени своими материальными интересами, отказалось от всякого их согласования с интересами соседей и замкнулось в себе. Продолжаются лишь тошнотворные разговоры о разоружении, критикуются его проекты, где каждое государство стремится обмануть своего соседа.

Новое в моих воспоминаниях о Соловецкой каторге это то, что я подробно пишу о шестом отделении[IX] и его ужасах, в котором Зайцев не был и потому ничего не пишет. Лесничество, в котором я работал 13 месяцев, им описано верно. Там однажды и я слышал о генерале Зайцеве, как исключительно отзывчивом человеке. Все его сообщения о Юповиче, международном авантюристе наихудшего типа, очень интересны и исключительно верны. Юпович, действительно заведовал собачником и был участником всех охот, которые на Большом Соловецком острове устраивали пьяные и развратные члены «разгрузочных» комиссий, приезжавшие из Москвы. Юпович, которому я раз сопутствовал из Варваринской часовни до Кремля, рассказал мне свою биографию. Мало что из его речей я помню. Не то он из Чехословакии, не то из Польши. Но, по его словам, был там и там. Кажется, в Польше его посадили в тюрьму, освободившись из которой, он бежал к большевикам. Им проходимцы нужны и они дали ему хорошую работу. Однако когда разобрались, что от его работы один вред, послали в Соловки.

Зайцев, со слов Юповича, сообщает, что архиеп. Илариона пробовали отравить, но его сильный организм не поддавался яду. Очевидно, таковой ему был влит уколом, когда он болел тифом в Петрограде и организм был ослаблен. Несомненно, архиеп. Иларион в Петрограде умер от отравления. Тиф, вероятно, был тоже искусственно привит помещением в одну камеру с тифозными. Несомненно, и Святейший Патриарх Тихон погиб от тех же причин — от отравления.

Что Юпович представляет собою исключительно аморальный тип, это видно по следующему проверенному факту. В собачник назначили заключенную мыть белье. Угрозами и подарком в три рубля он заставил слабовольную женщину согласиться на случку с кобелем-собакой «Дик». Омерзительно писать об этом, но нужно предметно разоблачать большевиков. Сослав этого мерзавца в Соловки, чекисты все-таки были с ним дружны и откровенны. Значит, подобные типы им нравятся и нужны.

И при мне управление лагерями (УСЛОН) производило в первом отделении, как, несомненно, и в других отделениях, и в командировках, киносъемку внутренней и рабочей жизни каторжан. Эти снимки были подлым издевательством над правдой. Однажды я шел, кажется, из хозяйственной части в свою шестую роту по дорожке наискось через сад. День был солнечный. На скамьях сидели заключенные. Вдруг слышу окрик: остановитесь! Я оглянулся — фотографируют. Я быстро натянул на себя полушубок и побежал в роту. Не знаю: попал ли я в аппарат, карточки видеть не пришлось. Я не желаю участвовать в фальшивом изображении. На лесозаготовках, где гибнет народ, съемки ведь не производили.

Встретился я однажды у начальника большого ранга, у которого ни раньше, ни потом никогда не был, главного распорядителя лесозаготовок — Селецкого. Ему я должен был по поручению начальника лесничества В. А. Кириллина, у которого в управлении я был секретарем делопроизводителем-счетоводом, передать какие-то распоряжения-приказания. На все мои речи отвечал: «слушаю, будет исполнено», хотя я отлично знал, что ничего не будет сделано и что Селецкий просто издевается надо мной. Об этом Селецком и пишет Зайцев в своей книге. Знал я и барышню Путилову — она приходила в лесничество к начальнику, но его не застала. И Кириллин, и Путилова — оба почти однолетки — очень друг другу нравились.

Зайцев написал замечательную, правдивую в высшей степени повесть страданий русского народа в Соловках. С большевистской точки зрения, это не народ, а «бывшие люди», буржуи, конец которым один — уничтожение. С нашей точки зрения это мученики христианской культуры, лучшие люди истории. Не их вина, что они были воспитаны «неправильно», но они желали добра своему народу. Когда разразилась война, народ понял, кто его защитники от обращения в коллективное стадо рабочей скотины. Но было уже поздно.

Книга Зайцева «Соловки» может быть выписана из Берлина — там имеются русские издательства. Цена ее — 20 французских франков, недорогая. Книга Зайцева является систематическим, строго проверенным сообщением данных о жизни Соловецкой каторги. Наши воспоминания носят только личный, автобиографический характер. Соловки-каторга обнимает собой территорию от Мурманска до Петрозаводска и Архангельска. Ни Зайцев, ни я не знаем и не описываем подробно жизни на многочисленных «командировках» этой территории. На ней было 60 кооперативов, которыми, в качестве высшей инстанции, заведовал мой одноэтапник Василий Мокроусов. Одна Ухтинская дорога при ее постройке стоила жизни нескольким тысячам заключенных. «Ухта» была страшнее лесозаготовок. Всего ужаса нельзя и описать.

 
Примечания автора:


[V]Десятилетник, уже умерший.

[VI]Это бывает там по рассказу старожилов раз в 20 лет. Реболда-Кеньга — пролив в четыре с половиной версты.

[VII]У меня здесь украли было медный прекрасный чайник, подаренный мне еп. Мануилом из Петрограда, но я сумел его разыскать.

[VIII]Ни имени, ни фамилии ее назвать нельзя.

[IX]У Зайцева шестым отделением именуется Конд-остров — в мое время это было пятое отделение.

 
{jcomments on}

Read more

ИПЦ Греции: Праздник Успения Божией Матери в Пирее и Ахарнэ. ФОТО

С большим благолепием и с участием огромного количества людей прошел Праздник Успения Божией Матери в Пирее (ИПЦ Греции). Возглавил богослужения Митрополит Геронтий Пирейский и Саламинский, накануне Праздника ему сослужил Митрополит Хризостом Аттикийский и Беотийский. (Все фото здесь)

 
 
 
 
 
 
 
Собор Святого Николая в Ахарнэ (Аттика, ИПЦ Греции) также праздновал Успение. Митрополит Хризостом Аттикийский возглавил Божественную литургию, на которую пришло много верных, чтобы прославить Божию Матерь, причаститься Пречистых Таин и приложиться к плащанице Пресвятой Богородицы. 
 
Несмотря на то, что некоторые желают уничтожить православие в стране и убедить людей в том, что его здесь нет, мы знаем, что все это пройдет и наступит конец антихристианским силам зла. В любой деревне и любом городе, куда вы приезжаете, вы можете найти чудотворную икону Божией Матери. Это действительно абсурдно, что есть люди, которые сегодня осмеливаются сказать, что здесь, в Греции, есть только греки, а не православные люди. Это подчеркнул Митрополит Хризостом в своем праздничном слове.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
{jcomments on}

Read more

ИПЦ Греции: Праздник Успения в Уппсале (Швеция)

Престольный Праздник в день Успения Божией Матери отметили в Уппсале в одноименном храме (Швеция, ИПЦ Греции).

 
 
{jcomments on}

Read more