Сергей Чапнин: Канонизация и «акт предательства»
Предлагается статья бывшего редактора Журнала Московской Патриархии Сергея Чапнина о готовящейся в РПЦЗ МП канонизации иеромонаха Серафима (Роуз) (у нас — преподобного Серафима Плати́нского). Несмотря на то, что это мнение представителя МП и выражает взгляды и позицию МП, статья, на мой взгляд, верная, но к написанному следовало бы ещё добавить, что такие в точности взгляды были и у первых четырёх наших Первоиерархов, и у всех наших епископов и подавляющего числа духовенства и мирян (иначе они бы не выбрали РПЦЗ, а были бы в иной юрисдикции). Это были взгляды всей РПЦЗ до начала её падения (начиная с 90-х годов прошлого века), и до наших дней в части РПЦЗ, отвергшей унию с МП. +М.А.
Иеромонах Серафим Роуз и его экклезиологическая ловушка для РПЦЗ
Сергей Чапнин
Подготовка к прославлению в лике святых иеромонаха Серафима (Роуза, † 1982) стала одной из самых обсуждаемых новостей в православном мире в первой декаде мая. Уже звучат радостные голоса по поводу грядущего прославления «первого американца по рождению» — формулировки, которая и сама по себе вызывает вопросы. И это связано с тем, что в начале мая в Мюнхене Архиерейский Собор Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) принял доклад епископа Сонорского Иакова о жизни и почитании иеромонаха Серафима. Архиереи, признав праведность жизненного пути почившего монаха, благословили дальнейшие труды по его прославлению в лике святых.
Это пока ещё не акт канонизации как таковой. Однако это первое публичное заявление о том, что РПЦЗ уверенно движется по пути к канонизации. И теперь разговор уже не может оставаться на уровне благочестивого умиления или эмоциональной привязанности. С одной стороны, РПЦЗ имеет полное формальное право прославлять членов своей Церкви — как и любая другая Православная Церковь. Однако с другой стороны возникают серьёзные вопросы, и возможно, некоторые из них могут показаться странными и даже неуместными. Тем не менее я считаю, что первое впечатление обманчиво: решение о подготовке к прославлению о. Серафима ставит РПЦЗ в крайне неудобное положение — ей предстоит встретиться с её внутренней, имплицитной и не всегда артикулированной экклезиологией. И именно здесь Синод, возможно, уже попал в ловушку. Почему это именно так и каким образом всего несколько строк в одной из самых известных книг о. Серафима Роуза ставят неразрешимую для РПЦЗ проблему — об этом читайте ниже.
В одной из моих предыдущих статей в журнале The Wheel я высказал предположение, что РПЦЗ открывает путь к политической канонизации, и это выглядит как ответ на вполне артикулированный запрос последнего времени — запрос на идеологизированное православие в современном американском контексте. Но насколько серьёзна возникшая проблема? На первый взгляд это всего-навсего текстология: небольшой, но радикально неудобный фрагмент из «Православия и религии будущего». Неудобный, так как предъявляет неожиданные требования к нынешнему самосознанию РПЦЗ, особенно её епископату.
Итак, в четвёртом издании «Православия и религии будущего», выпущенном Братством преп. Германа Аляскинского в Платине в 1979 году — то есть при жизни о. Серафима, за три года до его кончины, — он говорит о «неизвестном числе истинно православных христиан», не преклонивших колен перед духом апостасии. Многие из них, по его словам, следуют за епископами тех немногих православных Церквей, которые «заняли твёрдую позицию, обличая отступничество современного мира: Катакомбной Церкви России, Русской Зарубежной Церкви, Истинно-Православных Христиан (старостильников) Греции». Другие остаются в иных юрисдикциях, скорбя над очевидным вероотступничеством своих иерархов, но всё же стремясь сохранить полноту Православия в собственной жизни и учении. Эти «семь тысяч», объединённые благодатью Божией, как настаивает о. Серафим, «несомненно будут впоследствии присоединены [той же Божией благодатью] к подлинно Святому Православию». Они — «основание будущего единого Православия последних времён», тогда как «вне подлинно Святого Православия только сгущается тьма».
С текстологической точки зрения значение этого фрагмента нельзя недооценивать. В четвёртом издании, готовившемся в основанном автором монастыре его ближайшими сподвижниками и учениками, едва ли могли появиться какие-либо существенные искажения в столь богословски насыщенном абзаце без личного согласия автора. И это последнее прижизненное издание книги.
Обращаясь к разбору содержания, необходимо учесть одно обстоятельство, которое о. Серафим принимает как само собой разумеющееся, однако никогда не проговаривает подробно. Ни одна из трёх Церквей, которые он называет выше, в то время не находилась в евхаристическом общении с большинством поместных Православных Церквей мира: Константинопольский и Московский патриархаты, равно как и остальные поместные Православные Церкви, принадлежали, с его точки зрения, к противоположному лагерю. И водораздел проходил не по частным, а по принципиальным вопросам — там, где о. Серафим видел самую грозную опасность для Православия в ХХ веке: прежде всего экуменизм, который он в цитируемой книге называет «ересью ересей». Его «подлинно Святое Православие», следовательно, — это не просто верный сегмент православного мира. Это священный остаток, самоопределение которого связано не столько с тем, что он исповедует, а с радикально иным критерием — с кем он не желает иметь дела.
Внутренняя логика списка «истинных церквей» заслуживает особого внимания. Две из трёх — РПЦЗ и греческие старостильники — занимали в то время недвусмысленно и открыто антиэкуменическую позицию; их отказ от общения с остальным православным миром был сознательным, доктринальным и публичным. Третий участник списка, Катакомбная Церковь, в экуменическом движении не участвовала вовсе, но совсем по другой причине. Загнанная в подполье в Советском Союзе, с заключёнными, расстрелянными или скрывавшимися епископами и священниками, она просто не имела такой возможности. Иначе говоря, Катакомбная Церковь занимает место в списке о. Серафима не благодаря отчётливо сформулированной богословской позиции, а в силу исторических обстоятельств — невозможности участия в экуменическом движении. И именно поэтому список выглядит столь красноречиво: его объединяющий критерий — не положительное исповедание, а единственный негативный признак, то есть непричастность к экуменическому движению, по убеждению или по стечению обстоятельств. Для о. Серафима одного этого было достаточно, чтобы очертить границу «подлинно Святого Православия».
Но давайте обратимся к более поздним изданиям. В них этот абзац существенно переписан. Конкретный перечень «истинных церквей» исчезает; утверждение, что люди в иных Церквах будут «присоединены» к подлинно Святому Православию, подвергнуто очевидной идеологической редактуре. На его месте остаётся куда более общая и нейтральная формула: Сам Бог хранит священный остаток, «семь тысяч» составляют основание будущего единства Православия, и вне подлинного Православия сгущается тьма. Общая интонация остаётся антисинкретической и апокалиптической, но при этом прежде предельно конкретная система экклезиологических координат оказалась размыта.
Вдумчивый читатель согласится, что описанные выше две версии — это две разные экклезиологии. Поздняя редакция, по сути, заменяет более раннюю радикальную экклезиологию на более инклюзивную — такую, которая без труда объемлет и «православное большинство», вместо того чтобы его исключать.
Проблема в том, что на основные текстологические вопросы, которые поднимает это расхождение, до сих пор нет внятного ответа: какая версия действительно принадлежит самому о. Серафиму, кто принял решение о правке текста, и кто согласовал и утвердил эту правку? Возможно, будущая работа в монастырских архивах Платины прояснит историю этого фрагмента. Но сегодня ясности нет. В этих условиях честное отношение к тексту обязывает нас принять последнюю прижизненную версию — более жёсткую — как ту, которая наиболее полно и адекватно передаёт мировоззрение автора.
Эта ранняя версия беспощадно бескомпромиссна. Она проводит разделительную черту не только между Православием и «религией будущего», но и внутри самого православного мира — и проводит её предельно жёстко: лишь некоторые из тех, кто находится вне трёх названных им Церквей, будут спасены; остальные пребывают, в лучшем случае, лишь отчасти во мраке, ожидая будущего присоединения к «подлинно Святому Православию». «Семь тысяч» есть и в иных Церквах, и даже за их пределами лишь затем, чтобы в конце времён быть собранными в тот же узкий круг. Иначе говоря, экклезиология «Православия и религии будущего» уже предвосхищает «идеологизированное православие», описанное в моей предыдущей статье: тесно сплочённый священный остаток, полностью отделённый от апостасии современного мира.
И именно здесь тот капкан, в который попал нынешний Синод РПЦЗ в полном составе. Объявив о канонизации Серафима Роуза, архиереи имплицитно полагают, что они сами по-прежнему принадлежат к тому же «подлинно Святому Православию», к которому, как верил о. Серафим, принадлежал и он сам. Однако если ранний текст принимать всерьёз, такое предположение архиереев ошибочно. Позиция о. Серафима совершенно ясна: РПЦЗ остаётся частью «истинного Православия» лишь постольку, поскольку она твёрдо противостоит двум ересям, которые он считал наиболее опасными, — экуменизму как размыванию церковных границ через диалог и совместную молитву с инославными; и сергианству как полной капитуляции перед атеистическим режимом, преследовавшим православных верующих. Подлинная идентичность «истинного Православия», по его мнению, требовала держать оборону на двух фронтах.
Однако сегодняшняя РПЦЗ — это уже не та РПЦЗ, которая существовала в экклезиологическом воображении о. Серафима. В 2007 году РПЦЗ вступила в каноническое единство с Московским Патриархатом. Этим каноническим актом она оказалась прямо вовлечена в то экуменическое движение, которое о. Серафим называл «ересью ересей», — и одновременно приняла «воссоединение Церквей» с Патриархатом, который так и не подверг сергианство серьёзному богословскому осмыслению и не разрешил глубоких нравственных вопросов своего советского прошлого. С точки зрения о. Серафима Роуза, это было не уврачевание трагического разделения, а прямой отказ от тех самых критериев, по которым РПЦЗ могла считать себя частью священного остатка.
Если этот вывод верен, то дела обстоят куда серьёзнее и трагичнее, чем спор о разночтениях в книгах Роуза. РПЦЗ как церковное сообщество, отказавшееся от того экклезиологического видения, в рамках которого о. Серафим понимал истину, отступничество и верность, не может тихо вымарать самые яркие черты его мировоззрения из составляемого жития, а затем прославлять его так, будто бы никаких противоречий не существует. В его собственных глазах нынешняя РПЦЗ слишком явно не принадлежит тому «подлинно Святому Православию», о котором он так страстно писал. И если церковная община утратила собственную живую связь с тем, что он считал истинным Православием, одновременно она утратила и духовное право выносить какое-либо суждение о его святости. В этом свете канонизация, совершённая нынешней РПЦЗ, выглядела бы — изнутри собственного экклезиологического видения о. Серафима — не торжеством святости, а дешёвым спектаклем.
Метки: серафим роуз, сергей чапнин