RizVN Login



   

АКТУАЛЬНЫЕ НОВОСТИ
Печать

Встреча с православным индейцем

Автор: протоиерей Евгений Корягин вкл. . Опубликовано в Из разных источников (Просмотров: 1932)

Преподаватель Монреальского университета Иоаннис Хатзиниколау

Первая встреча с православным индейцем

Вечер субботы. Полумрак. В русском храме святых Петра и Павла только что началась вечерня. Едва различимые силуэты немногочисленных прихожан постепенно становятся видимыми, по мере того как на подсвечниках начинают зажигаться свечи. Внушительный иконостас, изготовленный искусными мастерами начала века…

Это мой второй приход на вечерню за долгие годы. “Свете тихий” на церковно-славянском создает ощущение внутренней тишины и умиротворения. В этот час все вокруг молятся об ушедшем и о грядущем дне. После дневной суматохи это благодатное убежище приносит успокоение мятежному разуму.
В полумраке я различил несколько профилей: русская старушка с внуком, высокий худощавый мужчина среднего возраста, девушка лет пятнадцати, молодая семья с двумя детьми. И вдруг взгляд мой упал на большое окно.
Прямо под ним я увидел силуэт, абсолютно непохожий на остальные. Это был пятидесятилетний индеец с яркими чертами и собранными в пучок, доходящими до пояса волосами. Взгляд мой был прикован к нему. Поистине необычная фигура…
Когда служба закончилась, я не удержался и подошел к нему, чтобы познакомиться.
– Яннис, – представился я.
– Владимир, – ответил он.
– Я грек, а ты? – спросил я по-английски.
– И я.
Тут я растерялся. Это последнее, что я ожидал услышать.
– Говоришь по-гречески? – поинтересовался я.
Он ненадолго задумался и сказал мне по-гречески:
– В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
Окончив фразу, он от души рассмеялся. Я не знал, как реагировать.
– Я индеец, – коротко сказал он, – но порой чувствую, что я и русский, и грек, и серб, и румын. Ведь, знаешь, я – православный.
Так я и познакомился с Владимиром. Настоящее его имя звучало как Франк Натауэ, прежде чем он стал православным и принял крещение под именем Владимир. Терзаемый любопытством и одновременно интересом, я очень хотел узнать его историю.
Потом, гораздо позднее, мы стали друзьями. Мы много беседовали и гуляли, особенно в его индейской деревне. Он показывал дороги, неизвестные мне, а его поведение было незнакомо нам, белым. Он всегда держался просто и непринужденно, без тени высокомерия. Когда я находился рядом с ним, меня не покидало чувство, что я будто вернулся в детство. Я признался ему в этом, а он ответил, что все прекрасные вещи взаимны.
Никогда не забуду, когда я впервые, движимый юношеским энтузиазмом, стал задавать ему сложные вопросы. На что он невозмутимо отвечал:
– Не знаю, что скажешь ты?
И когда мне в один прекрасный момент надоело слушать его “не знаю” и я настойчиво попросил его рассказать мне что-нибудь, он, наконец, пожалел меня и сказал:
– Эх, если ты так настаиваешь, я отвечу тебе, но сначала спрошу у своей подруги.
И тут он подпрыгнул, затем лег и приложил ухо к земле.
– Что ты делаешь? – поинтересовался я.
– Спрашиваю у земли, – ответил он. И прежде чем я оправился от своего смятения, он несколько неуверенно продолжил:
– Как Алеша Карамазов.
После этого я никогда не настаивал на ответах. Он поразил меня, словно невозмутимая молния, рождающая дождь и питающая землю.
Совсем недавно Владимир покинул этот мир. Конец его потряс меня так же, как и его завет.

Индеец-христианин: в своем племени и среди белых

Сейчас, когда его образ, вместо того чтобы забыться, постоянно всплывает в моей памяти, я решил записать случаи, связанные с ним, его воспоминания, слова, высказывания, чтобы создать некое ощущение его присутствия среди нас. Быть может, и до моих ушей донесется громогласное молчание матери-земли Владимира, для меня – Алеши Карамазова.

Он родился в индейской резервации Конауага (Caughnawaga), неподалеку от Монреаля, где он жил до самой своей смерти. Сейчас его деревня насчитывает 5000 человек. Созданная на правительственные средства, построенная близ реки, она дает пристанище большинству индейцев этого района. Индейцы как единственные, наравне с эскимосами, коренные жители Америки пользуются исключительными привилегиями, поскольку уступили значительные территории “матери-земли”, как они ее называют, своим белым братьям.


Однако эти привилегии, например, возможность не иметь паспорта и одновременно получать помощь от государства, порой рассматриваются как сознательная попытка белых оставить индейцев необразованными бездельниками, что часто и случается.
Число алкоголиков среди них довольно велико. Их ежедневная забота – выживание как группы и сохранение традиций, которыми они очень гордятся. Они имеют особенную систему управления, которая, однако, может многому научить наши современные “культурные” политические и социальные структуры.
Высший орган правления – конфедерация всех индейских племен. Особым почтением в каждом племени из поколения в поколение пользуются вожди и старейшины. Любовь и уважение друг к другу являются фундаментом конфедерации.
В деревне Конауага проживают три основных индейских племени. Самое многочисленное из них – племя Мохок. Деревня существует приблизительно с 1600 года и является своего рода центром этого племени. Традиционно индейцы занимались рыбной ловлей, охотой, обработкой дерева и кожи. Последние поколения отдают свое предпочтение изготовлению железных изделий и строительству.
“Наша деревня, – рассказывал Владимир, – вместе с другими индейскими поселениями в XVIII веке в большинстве своем перешла под римо-католический протекторат.
На деле оказалось, что католические миссионеры шли на любые жертвы, чтобы насильственно расформировать общину. Не любовью, а петлей на шее. Они упраздняли вековые местные традиции, насаждая свои для достижения личных корыстных целей.
До своих 32 лет я шел по проторенной дорожке. Как говорила моя мама, вождь и старейшина племени: “Днем для мира – римо-католик, а ночью – индеец, для души.
Но когда мне исполнилось 32, я не выдержал, наконец, этой петли на шее и тесных клещей, в которых я был зажат. Я восстал, но по-своему. Годами я искал свои корни, выучил все наши языки, поступил в университет белых, что для индейца того времени было чем-то немыслимым. Много лет я читал лекции по сравнительному языкознанию. Часто я становился шутом в их бесчестных академических играх, потому что был для них редкой, чужой птицей, наделенной иными крыльями…
Я занимался сравнением наших слов с их французскими и английскими словами, наших обычаев с их обычаями.
Порой я чувствовал, что они смотрят на меня, как археологи на окаменелость. Для меня же эта встреча, это соприкосновение культур, независимо от ответа, были одновременно и радостью, и печалью.
Мой протест наделал шуму, хотя был тих, как прыжок зайца. Моя мать – столп нашей деревни – была для меня источником мудрости и вместе с тем великой скорби. Она стала моим индейским Зосимой…”

Индеец познает православие

(Он глубоко вздохнул и продолжил…).

Как я познал православие
“Мой путь к православию стал “потаенной тропой”, как мы говорим на нашем языке. Но однажды я все-таки попался в его сети и с тех пор живу с большим рассуждением, неся свой тяжкий крест.
К этому привело меня языкознание. Эта область знания всегда привлекала меня. Однажды, во время урока языкознания, я читал житие святых Кирилла и Мефодия, славянских апостолов, как их называют. Это житие тронуло меня до глубины души.


Большой интерес вызвал у меня кириллический алфавит и впоследствии – церковно-славянский язык. Я спросил моего преподавателя, могу ли я где-то услышать церковно-славянскую речь. И он посоветовал мне посетить русскую церковь. Я позвонил в одну из них, и мне ответил автоответчик.
Позвонил в другую – и приятный голос ответил, что вечерня служится в 7 часов, а литургии – по воскресеньям в 10 утра. Я поинтересовался, могу ли прийти. И мне ответили: “Конечно!” Я сообщил, что я – не русский, и даже не православный.
И мне сказали, что православная литургия существует не только для русских и православных, но для всего мира. Я набрался смелости и в одну из суббот отправился туда, чтобы послушать церковно-славянскую речь и познакомиться со священником, который так любезно со мной разговаривал.
Он был монахом из Черногории, по имени Антоний. Сейчас он уже скончался.
В первую субботу, когда я пришел на православную вечерню в митрополию святых Петра и Павла, я ощутил нечто невероятное. Смотря на иконы, слушая песнопения, наблюдая за поклонами, чувствуя аромат фимиама, я словно нашел эту “потаенную тропу”…
Ты не поверишь, но с тех самых пор я постоянно нахожу параллели между индейской и православной традициями.
В каких-то аспектах это открытие подкрепило мою индейскую мораль, а в чем-то – существенное ее дополнило. Первое время я словно парил над землей. На первой же моей литургии я спросил, могу ли остаться после молитв для оглашенных.
И мне сказали: “Останься, садись”.
И я остался и сел, словно индейская собака.
С тех пор я ходил сюда чаще. Сначала по воскресеньям, затем и по субботам, а потом и по большим праздникам. Прошло совсем немного времени, когда я оказался на вечерне во время исповеди. Шел Великий Пост. Люди просили прощения у священника, после чего он накрывал их епитрахилью и крестил. Я тоже встал в очередь. Мне сказали:
– Ты не можешь, ведь ты не православный. Это таинство!
– Но вся наша жизнь – таинство, – говорю я.
Потом подумал и спросил:
– А как мне стать православным?
– Поговори со священником, – ответили мне.
И через некоторое время я окончательно решил креститься. В день, когда это должно было произойти, была сильная метель и я не смог покинуть свою деревню. И таинство было отложено на день празднования Введения во храм Пресвятой Богородицы. И все свершилось.
Меня назвали Владимиром!
Спустя долгое время, когда я размышлял о своем приходе в православную церковь, в памяти моей всплыл образ величественного сербского священника, который, когда я был маленьким, приходил в нашу деревню. Его облик произвел на меня огромное впечатление. Помню, как моя мама сказала:
– Наконец, появился тот, кто не делает свое учение пропагандой”.
Прошло время, и я решил вновь навестить Владимира. На этот раз со мной были двое моих друзей. На маленькой машине, вооружившись магнитофонами и микрофонами, мы солнечным утром отправились в его деревню Конауага. Мы договорились встретиться на индейской радиостанции, поскольку он уже много лет работал здесь ведущим. Он обещал побеседовать с нами и походить по его родному краю.
Мы, и правда, нашли его на деревенской радиостанции, в наушниках, читающим на одном из индейских языков утренние молитвы. Затем он прочел их на английском и французском. Слушатели, конечно, не могли видеть его крестного знамения.
Мы с благоговением ждали, когда он закончит. Затем Владимир снял наушники и подошел к нам. В этот раз он был более разговорчивый, чем когда-либо, и в хорошем расположении духа.
– О чем вам рассказать? – спросил он добросердечно. – Что бы вы хотели узнать у меня?
– Расскажи нам, о чем хочешь, – ответил Григорий, – например, о своем народе, о ваших праздниках, о твоей миссии…
– Не все сразу, – перебил он. Давайте по порядку. Итак, мой народ…
Владимир ответил не сразу. Он сидел в кресле и чувствовал себя неудобно. В конце концов, он оставил его и сел на пол, оказавшись, таким образом, на одном уровне с нами.

Индеец-христианин: почему он выбрал православие

“Почему я выбрал православную веру?

Мой народ прост, как и его пища. Вождь нашего племени – мужчина, однако он избирается советом племени, состоящим из женщин-старейшин. Все наши обряды – коллективные, они проводятся в “длинном доме”. Он имеет две двери. В восточную входят мужчины, а в западную – женщины. Дом устроен очень просто, как и большинство наших обрядов.
Неотъемлемой частью брачного обряда является благословение старших. Во время похорон как мужчин, так и женщин, когда умершего приносят в длинный дом, каждый по-прежнему входит в свою дверь, но голова покойного обязательно смотрит на восток. Через девять дней проводятся поминки, но пища обязательно должна быть несоленой…”.


Тут он вскочил, потому что пластинку, которая играла в эфире, заело. Он поставил другую, сделал объявление и вернулся к нам.
– О чем мы говорили? А, об обрядах. Пока не стемнело, я покажу вам длинный дом. А сейчас давайте поговорим о праздниках. Весь год – это сплошной праздник (он весело рассмеялся). У нас есть праздник середины зимы, который продолжается четыре дня, праздник снега, первого цветка, первого плода – ежевики, праздник богатого урожая (благодарения), гумна (4 дня), праздник излишков урожая, дождя и засеянной полосы. Потом цикл начинается снова. Это похоже на церковный календарь нашей священной земли.
Он снова глубоко вздохнул и продолжил:
– Мы мало говорим, мало едим, мало злимся, любим то, что нам дано и постоянно благодарим за каждый плод….
– Может у тебя есть табак? – спросил он меня.
– Нет, – ответил я.
– Мы, знаешь ли, жуем табак, то есть едим его, а не курим. Когда ты куришь его, он превращается в воздух, а когда жуешь, становишься с ним одним целым и благословляешь землю, давшую его тебе. О чем еще ты спрашивал? Ах, да! О моей миссии…
Что вам сказать… Мой народ устал от миссионеров. Они годами приходят сюда, но больше берут, чем отдают. Они не потрудились посмотреть, что имеем мы. Принесли дорожный каток, уничтожили все и потом якобы посеяли евангельское семя.
Но тот серб был совсем другим. Он просто дарил нам себя и ничего не забирал у нас, кроме, пожалуй, частицы нашего сердца. Именно это запало мне в душу, когда я впоследствии читал о святом Германе Аляскинском и истории о православных миссионерах, пришедших к эскимосам. Разум мой неизбежно стал сравнивать их.
Я помню одного иезуита, который сказал мне в лицо, что у него приказ – научить меня духовности. Когда он покинул наш дом, моя мать плюнула через левое плечо и сказала: “Мы, сынок, духовный народ, а он… Его Христос, если б пришел, отдал бы его под суд, чтобы научить уму-разуму”.
– Есть ли другие православные среди индейцев? – спросил Григорий.
– В Платтсбурге я познакомился с православным эскимосом. Может, есть и другие, но я о них не знаю. В индейской больнице есть пара сербских врачей по фамилии Москович. Золотые люди, очень любят наш народ и помогают ему.

Православный индеец о традициях своего племени

Лесли посмотрела ему в глаза:

– Расскажи нам, если хочешь, эту историю про индейские маски. Об этом писали все газеты, и везде упоминалось твое имя. Что же произошло на самом деле?

Индейские традиции

Владимир сел, положив ногу на ногу, и, немного подумав, ответил:

– Для нас эти маски священны. Мы всегда храним их в темноте и оборачиваем шелковой тканью. Это наше святое лицо, которое мы ищем. Мы находим его в молчании, во мраке, вместе со светом нашей души. А душу нельзя показывать на выставках и при искусственном освещении. Те, кто создал эту выставку, потеряли представление о священном и поэтому “деликатно” борются за то, чтобы уничтожить его и в наших сердцах.


Мы любим землю, потому что она умеет молчать и приносить плоды. Мы смиренно научились любить и почитать ее. Если вам нужно сравнение, то она похожа на православную Богородицу.
Но я уже многое рассказал. А теперь пойдемте – я покажу вам свою деревню.
Мы подошли к машине, и я сел за руль. Владимир сел рядом и начал экскурсию:
– Здесь вы видите центр деревни и католическую церковь. Она освящена в честь Катери Текаквиты, которую канонизировал Папа Римский. В этой церкви хранятся ее мощи, они творят чудеса. Это место народного поклонения. Жизнь ее похожа на прекрасную сказку. Для меня она – ради Христа юродивая. Юродивая и исполненная благодати.
Она валялась в снегу, чтобы очистить свое сердце.
Мои соплеменники-католики не очень любят католическую пропаганду, однако почитают свою святую. Их давление на Ватикан привело к ее признанию… Рядом с церковью располагается небольшой музей. Здесь находится карта нашей Конфедерации, подробно описывающая все индейские племена, их эмблемы, численность, места, из которых они происходят, их историю и языки. Все они стали теперь частью музея.
Поверни теперь туда, направо… Это наш культурный центр. Наверху находится радиостанция, где мы встретились. Здесь я веду передачи. Сейчас, когда началась Триодь, и затем, во время Великого поста, я ставлю много западной духовной музыки и лишь изредка делаю некоторые православные ремарки, чтобы не вызвать ничьего возмущения.
Индейскую духовную музыку запрещено транслировать по радио, она существует лишь в “длинном доме”. Культурный центр спонсируется государством белых.
Эти внешние “культурные” силы на бумаге хотят помочь нам, а в реальности – стремятся задушить, уничтожить и искоренить не просто нас самих, но наш дух и наши традиции. Превратить нас в музейные экспонаты, клоунов для праздников, предметы исследования археологов. Они не чувствуют и даже не представляют, чем мы дышим.
Он рассмеялся. Я чуть было не потерял управление. Мы продолжили ехать, следуя его указаниям, налево, направо, прямо. До тех пор, пока за поворотом перед нами не предстало современное, но очень необычное здание.
– Это наша школа, начальная и средняя. Программа хорошая, мне нравится. Она по-настоящему индейская. Помимо привычного “белого” образования, здесь существует и много уроков, неизвестных белым. Мы называем их уроками не индейских традиций или культуры, а индейских правил поведения (умение слушать землю), танцев, песен и возгласов (похоже на античную драму), законов и др. У нас есть и темная комната, но не для фотографий, а для изготовления нашей внутренней маски, иными словами – души.
Сейчас едем прямо, на восток. Езжай, пока не выйдешь на прямую дорогу. Потом два-три километра.
Здесь находится наша больница. Новое здание, новое понятие для нас. Но, я думаю, полезное. Она была построена только в 1985 году. До этого мы обращались либо к своим врачам, либо в больницы белых. Но это было непросто. Большая часть сотрудников не была знакома с нашей спецификой, белым было тяжело ухаживать за нашими стариками. Для этого нужно влезть в нашу шкуру. Многие пытаются. Но удается это лишь тем, кто способен любить, и отличается от обычных профессионалов.
Владимир Натауэ стал вождем своего племени, но вождем духовным. Он читал молитвы на похоронах и свадьбах, был кем-то вроде священника. Вечером он сидел нога на ногу в “длинном доме” и разрешал проблемы и разногласия своих соплеменников, давал советы.
Кроме того он играл роль судьи, – судейство было одной из самых сильных их традиций. А также поэтом, переводчиком и вместе с тем философом. Он был осведомлен о трудностях своего племени лучше, чем кто бы то ни было, знал все строгие законы их жизни. Тот, кто отречется от отеческих традиций и станет христианином, может остаться в деревне, но не имеет права занимать какой-либо пост. Он покидает совет мудрецов, старейшин, “теряет свою судьбу”, как они говорят, и в каком-то смысле лишается наследства. Все это не имеет большого значения для простого индейца, а вот для их вождя…

Мирная кончина православного индейца

Никто в деревне Владимира до самой его смерти и не подозревал о том, что их вождь – православный. И Владимир, или для них – Франк, жил и работал с ними, жил и работал для них, с постоянным страхом, что об этом кто-то узнает.
Он всегда должен был быть сдержанным, осмотрительным, гибким, иначе он бы упал в их глазах. Владимир на протяжении многих лет был ответственен за радиостанцию и работал в культурном центре. Он считался авторитетом в знании традиций и невероятно умилялся, находя “параллели”, как он выражался, с традициями православия. Он делился с нами своим опытом, поскольку не мог разделить его со своим народом. Тяжелый крест…


Когда по выходным я видел, как он выходил из алтаря маленькой православной церкви Sign of the Theotokos, где служили на английском и французском, как он, одетый пономарем, держал в руках свечу, вставал перед священниками и владыками, я думал о том, что за сердце в груди у этого индейца, старого волка, то и дело повторявшего: “Бог знает”.
Он делал земные поклоны, чтобы Бог просветил и направил его народ, помог пройти сквозь бури и опасности и укрепил Владимира, дабы он смог до конца своих дней нести эту тяжелую ношу, возложенную на него.
Шли годы. Каждого друга, навещающего меня в Монреале, ждала обязательная поездка – посещение индейской деревни и знакомство с Владимиром. Многие из них иногда говорили мне, что делали записи о пережитом здесь опыте.
Однажды утром мне позвонили из Монреаля и сообщили, что Владимир скончался. Произошло это, когда он был в отъезде.
В моей голове тут же возник вопрос: кто похоронит его, что с ним будет? Однако он оставил вполне четкое распоряжение совершить все обряды, согласно индейскому уставу, в “длинном доме”, а также позвать православного священника. Конечно, индейцы не знали, что он имеет в виду, говоря о православном священнике. И он оставил им несколько телефонных номеров.
И действительно, они позвонили по одному из них, и православный священник пришел и прочитал заупокойную службу, до того как Владимира отнесли в “длинный дом”.
К несчастью, у меня не было шанса увидеть обряд, проведенный в “длинном доме”, однако наш общий друг, присутствовавший там, рассказал мне о нем.
Через два дня после похорон мой друг Майкл принес мне новости и некий сверток, сказав, что наблюдал обряд от начала до конца. Это было весьма впечатляющее зрелище.
Когда индейцы идут в “длинный дом”, они одеваются согласно положению, которое занимают в деревне. Священный обряд, совершаемый, конечно, на их родных языках, построен очень интересно и напоминает византийский типикон. По окончании обряда перед всеми собравшимися было зачитано его завещание, в котором он указал, кому отдает свое имущество.
Владимиру было 75 лет. Он имел детей, внуков, правнуков. Каждому члену своей семьи он что-то оставил. И вдруг индеец, читавший завещание, не смог прочесть одно из имен – оно было не индейским. Он скорчил гримасу, надел очки и с ошибками прочел: “Яннис Хадзиниколау”.
Мой друг Майкл поднял руку, и ему отдали сверток, который он принес мне. Открыв его, я обнаружил небольшую книгу – Божественная литургия на греческом и английском, – которую я подарил ему много лет назад.
На первой странице было написано: “To Yianni”, то есть “Яннису”. И далее на греческом: “До встречи. Владимир Натауэ”.
Я думаю, это был замечательный поступок с его стороны. Вероятно, он написал это незадолго до своего ухода, быть может, предвидя свой конец. И написал по-гречески: “До встречи”. Но сюрпризы на этом не закончились. Когда я начал листать книгу, я обнаружил, что над английским текстом был написан перевод литургии на язык племени мохок.
Я, конечно, не читаю на языке мохок, но храню как реликвию эту индейскую литургию Владимира – перевод литургии Иоанна Златоуста. И если Господь сподобит, я издам ее.
Такие истории, пусть они произошли недавно, похожи на сказку, потому что жизнь наша полна лжи.
Однако истории эти, исполненные незаходящего света, являют собой современные свидетельства о благословенном “юродстве”, будь то в часовне на скале близ Эгейского моря или в индейской резервации в Канаде.

До свидания, Владимир… Карамазов.

Перевод с новогреческого

Для публикации комментариев необходимо стать зарегистрированным пользователем на сайте и войти в систему, используя закладку "Вход", находящуюся в правом верхнем углу страницы.

Joomla SEF URLs by Artio