RizVN Login



   

АКТУАЛЬНЫЕ НОВОСТИ

Историк Никита Петров: «Доносы — это важный сигнал неблагополучия»

Автор: Монахиня Вера вкл. . Опубликовано в Мониторинг (Просмотров: 831)

Историк Никита Петров:

«Доносы — это важный 
сигнал неблагополучия»

 
Госдума приняла в первом чтении пакет законопроектов Яровой и Озерова, ужесточающий ответственность за «террористическую и экстремистскую» деятельность, не уточняя эти понятия. В числе новых норм — уголовные наказания за недонесение о «достоверно известно готовящихся» преступлениях. Историк, специализирующийся на деятельности советских органов безопасности, и заместитель председателя cовета Научно-информационного и просветительского центра общества «Мемориал» Никита Петров рассказывает, почему доносы были популярны в Советском Союзе, какие явления в обществе они порождали и вернулись ли эти тенденции в современную жизнь россиян.
 
О трендах законодателей
Ужесточение законодательства стало визитной карточкой Думы и правящей партии, которая считает курс закручивания гаек, нагнетания страхов, возможностей наказания, необходимым. Часть их законов вообще не работает, но для них это не главное; главное — обставить законами любое шевеление, любую активность, любой чих. 

Вводить ответственность за недонесение по целому ряду общественно опасных преступлений вредно и излишне. Это попытка переложить на граждан обязанности государства по борьбе с правонарушениями. Подобная активность Думы — с одной стороны, пропагандистская, потому что она хочет еще раз привлечь общественное внимание к какой-то проблеме; с другой стороны — опять же пропагандистская, потому что она хочет напугать население, чтобы в такой обстановке им было легче управлять. И в-третьих, как мне кажется, есть цель сделать людей другими. Не благодушными, а подозрительными. Чтобы люди постоянно находились в состоянии тревожной мнительности: а не происходит ли вокруг чего-нибудь такого? 

Граждане совершают множество деяний в публичной сфере. Высказывания, записи во всевозможных аккаунтах у нас легальны и открыты, и вообще-то донос здесь не нужен. Другое дело, что правоохранительные органы не имеют возможности читать всех подряд в твиттерах и фейсбуках, — и поэтому здесь нужна, с точки зрения власти, народная инициатива. Они стремятся к тому, что в советское время называлось «поднять сознательность трудящихся масс». Советская власть всячески поощряла бдительность масс, самодеятельность масс, активность масс в деле разоблачения врагов. В этом смысле сегодняшние усилия депутатов — это проявление советских инстинктов.
 
О визитной карточке социализма
Доносительство было элементом советской культуры. Оно имело множество форм — по самым разным причинам, не обязательно политическим. Мы не должны абсолютизировать роль доносов в истории советских репрессий, но они стали своего рода визитной карточкой социализма. 

Доносы писали из желания свести счеты с человеком с помощью государства. Когда кто-то сам был не в состоянии разобраться со своим обидчиком, он искал то, что называется «несимметричный ответ». Часто происходили бытовые доносы, связанные с «аморальным» поведением соседа. Казалось бы: ну какое тебе дело? Но люди очень часто доносили: у кого-то есть любовница, кто-то живет не по средствам, кто-то отстроил себе гараж, а у него зарплата не очень большая. Были доносы сфере экономической, в сфере нравственности, очень часто в сфере политики тоже — сообщали о подозрительных людях, предосудительных связях, опасных высказываниях, о всем том, что казалось враждебным власти. 

Было очень популярно сообщение о том, что кто-то «живет на нетрудовые доходы». И действительно — проверяли, зачастую и «сажали».
 
Об отчуждении имущества
В советское время не было такого, как в Средние века, — когда доносчик получал часть имущества, комнату соседа. Но иногда, когда речь шла о московских коммуналках, литературный персонаж Воланд оказывался прав: москвичи — такие же, как все, только квартирный вопрос их испортил. Освободившееся жилье можно было занять, донеся на соседа. Но если посмотреть архивные материалы, видно, что огромное количество опечатанных комнат в коммуналках не выдали таким соседям. Не было прямой зависимости, хотя в народной молве это непременно связано. Жилплощадь, которую опечатывали, частью шла в московский совет, а частью оставалась в ведении НКВД — ее потом раздавали своим же энкавэдэшникам. Энкавэдэшники, въехавшие в квартиру арестованного Всеволода Мейерхольда и убитой Зинаиды Райх, — не выдумка. Так и было, но это вовсе не значит, что именно въехавшие виноваты в аресте Мейерхольда и гибели Райх. Просто жилплощадь освободили — чекистов вселили.
 
О нужде в заявительских материалах
Статья о недонесении в Уголовном кодексе в большей степени касалась «государственных преступлений»: ты знал об антисоветских высказываниях соседа, но не рассказал о них, — все, будешь отвечать. Между прочим, советская власть никогда не называла своих «сигнализаторов» собственно доносчиками. С ее точки зрения, это были проявления честной гражданской позиции, и она их возносила на щит. 

Вспомним хрестоматийного героя Павлика Морозова, чье имя стало нарицательным: он донес на своего отца, который, по его мнению, укрывал кулаков. Павлика могли использовать органы ГПУ, потому что им нужен был так называемый заявительский материал. Очень часто доносы организовывались самими работниками ГПУ или НКВД, когда они понимали, что дело с чего-то должно начаться. Объясню, почему так происходило. Была другая категория государственных информаторов, которых не принято называть доносчиками, — так называемые осведомители и тайные агенты. Они это делали именно по обязанности, потому что втайне сотрудничали с органами, но их сообщения не могли лечь в дело: их материалы нельзя было делать открытыми, потому что их имена были тайной. Работникам ГПУ или НКВД часто приходилось заручаться какой-то бумагой, заявлением (получить так называемый заявительский материал), чтобы прикрыть своих тайных информаторов. Советская власть считала эту активность масс очень важной политической поддержкой для себя. Это действительно называлось «поддерживать советскую власть».
 
Почему гражданам приходится искать «врагов» самим
Опираясь на нынешнее законодательство, массово штамповать «врагов» сложно. У нас есть Конституция, которая позволяет человеку свободно высказываться обо всем. Как обозначить, что именно этот человек является представителем каких-то неприятных для государства сил, с которыми нужно бороться? Конституцией это не предусмотрено. Конституцией не предусмотрен и экстремизм. Имеющиеся уголовные статьи об экстремизме, который не имеет никакого внятного и четкого измерения, который нельзя пощупать, — не соответствуют нашей Конституции. И меня удивляет, что до сих пор Конституционный суд не отменил эти статьи и не высказался об антиконституционной судебной практике вынесения приговоров за высказывания. Если человек высказывает свое мнение — каким бы оно ни было крайним с точки зрения направленности мысли, — его нельзя наказывать, тем более тюрьмой, как это сейчас делается. 

Мнение — это не призывы. Эта грань чрезвычайно важна! У каждого есть право заблуждаться и высказывать идейно незрелые суждения. Это советское выражение: когда кто-то высказывал что-то, что не укладывалось в официальную доктрину, говорили об «идейно незрелых суждениях». Власть называла таких людей «антиобщественными элементами».
 
О моральной ответственности близких родственников
Нынешняя статья 51 Конституции никем не отменена, поэтому возникает вопрос: если речь идет о близких родственниках, которые узнали о приготовлении чудовищного преступления, террористического акта, например, — как здесь быть? Решение за ними. 

Это моральная проблема, потому что не свидетельствовать против своих близких — конституционное право. Просто стоит помнить: в таких случаях они становятся фактически сообщниками.
 
О том, что делать с доносчиками
Каждый должен понимать: в Уголовном кодексе есть статья «заведомо ложное обвинение в совершении преступления». Поэтому, когда пишутся подобные заявления, граждане, которые от них страдают, должны обязательно возбуждать встречный иск или встречное заявление с просьбой защитить их права — во-первых, а во-вторых — с просьбой наказать тех, кто заведомо ложно обвиняет их в совершении преступления, которого они не совершали.
 
О моральных качествах
доносчиков и власти, их поощряющей
Доносы основаны на необоримом чувстве зависти, желании досадить соседу и так далее. Но проблема не в человеческой природе, которая с советских времен мало поменялась. Гораздо больше виновато государство, если оно использует такой инструмент.

Активность Госдумы по придумыванию, как побудить людей сообщать друг против друга, отвратительна именно потому, что она апеллирует к самым низменным человеческим инстинктам. Другое дело — гражданская активность, тогда не нужно скрывать имя. Заявление о том, что кто-то неправильно паркует машину и мешает всем остальным, или испортил газон, или срубил дерево, — не является доносом, потому что эти люди не таятся, они выступают от имени себя и общества. Строго говоря, доносом надо называть тайный сигнал властям о том, что кто-то плох и с кем-то власть должна разобраться. Принципиально то, что человек пожелал скрыть свое имя: это — важный сигнал неблагополучия.

Поощрять такие вещи — это значит развивать худшие качества; тогда государство скатывается на уровень не просто нелюбви к своим гражданам, а презрения к ним.

Даже советская власть на излете пришла к мысли — анонимки, неподписанные заявления, вообще не рассматривать. В 1988 году был специальный указ президиума Верховного совета СССР, который внес изменения в закон об обращениях граждан; это был именно союзный закон. Власть сама понимала порочность и неправильность поощрения анонимных доносов.
 
О зрелищности и советских приемах визуализации
Персонажей, которые получали моральное удовлетворение от наблюдения и сообщений, выводил советский кинематограф. Вообще, сейчас, по прошествии лет, я смотрю на советские практики с некоторым изумлением — и вспоминаю Салтыкова-Щедрина, который говорил, что власть должна держать своих граждан в постоянном изумлении.

Cоветская власть в принципе постоянно держала граждан, с одной стороны, на голодном развлекательном пайке (то есть многого было нельзя); с другой стороны, физически — тоже на голодном пайке (многого было не достать, дефицит во всем — от одежды до продуктов).

Поэтому власть все время отвлекала на что-то, постоянно изумляла чем-то, то втравливала в какие-то «пятиминутки ненависти» — организованные митинги с «осуждением международной реакции», то затевала шумные идеологические кампании вроде рабочей вахты «за себя и за того парня». Например, в 1981 году был введен осенний субботник — по случаю 40-летия разгрома немецко-фашистских войск под Москвой; но 40-летие прошло, а субботник остался. Надо было занять людей, отнять у них лишний день праздника.

Советская власть всегда беспокоилась о том, чтобы человек «не потерялся». Как бы он не занялся своими проблемами. Она его стаскивала с дивана, если он хотел там залежаться. Она интересовалась, почему он на работу не пошел. Интересовалась, а чего это он вообще на работу не устроен. С одной стороны, это была патерналистская, а с другой — тюремная практика надзора, когда человек не мог остаться один.

Люди в этом состоянии страдали, и я думаю, что советская власть потерпела крах именно потому, что не могла обеспечить людей — ни хлебом, ни зрелищами. Теоретически, зрелищами могла — но по идеологическим причинам было нельзя; все было возможно только подпольно. Советская эстрада была абсолютно рафинированной и стерильной — фальшивый романтизм или песни-сказки, «снятся людям иногда голубые города». Эти слезливые и сопливые «носики-курносики» не отражали реальной жизни, но были популярны. Как люди жили с этим?

Ограничивая человека сегодня в высказываниях, запугивая его, наше государство возвращает его туда. Мне кажется, оно дошло до настоящего маразма.
 
О том, к чему приводит недоверие
Безусловно, сейчас изменилась и атмосфера. Но если люди встречают в интернете какие-то злобные высказывания по отношению к российской власти, это не должно их побуждать натравить на этого человека власть, чтобы она с ним непременно разобралась. Во-первых, это некрасиво по-человечески: ты спорь со своей позиции, но понимай, что у других людей тоже может быть своя точка зрения. Во-вторых, если ты сегодня натравливаешь власть на тех, чье мнение тебе не нравится, то будь готов, что завтра твое мнение еще кому-то не понравится. Хотя ты считал его самым лояльным и правильным! И найдутся еще более «правильные» люди, которые натравят власть уже на тебя. Люди не понимают, что такую лавину нельзя создавать; человек слаб. Но хуже, когда власть поддается подобной слабости.

Она теряет доверие граждан, приучая их думать, что сегодня они правдиво высказываться не должны нигде — ни в интернете, ни устно, ни письменно. И тогда разрывается самая главная связь, которую выстроило общество, без которой не живет государство: выборные органы, Конституция и процесс представительства народа на властном уровне. Общество разделяется на «мы» и «они». Причем «их» — мало. И в конце концов «мы» начинаем ненавидеть тех, кого мало.

В советское время социология была недонаукой. С одной стороны, она была, и можно было как-то изучать общественное мнение, а с другой — никто откровенно не высказывался, половина тем была табуирована. Социологи не могли себе позволить задать вопрос нашему населению: «А вы поддерживаете войну в Афганистане или нет»? Эта война была крайне непопулярна. Не задавали и вопросов типа: «Вы находите снабжение продуктами нашего города вполне удовлетворительным или нет?» Во-первых, люди бы себя перестали уважать, если бы говорили неправду. Они бы понимали, что это своего рода утонченная форма издевательства над ними. Колбасы нет, но заставляют отвечать, что она есть (вернее, не заставляют, но они же не решились бы говорить правду).

И сейчас люди перестали честно отвечать. Анонимности-то нет — они боятся. Звонят по телефону и говорят: ну что вы, анонимный вопрос... Но люди-то не дураки: у них сразу работает связка, что можно доложить, даже не спрашивая фамилию-имя-отчество: «По такому-то номеру телефона мы услышали антиправительственные речи».

И на улицах то же самое. Сейчас люди, насмотревшись всяких сериалов типа «След» (про федеральную экспертную службу), думают: тебя сняли на улице — и тут же идентифицировали! Да, документов не спрашивали — просто сняв на камеру, наверняка смогут найти. Люди уже стали бояться всего заранее. Страх рождается по иррациональным причинам.

Это логично: чем более жестоко позиционирует себя власть, тем больше люди будут бояться и тем менее свободными они будут. И Государственная дума как раз работает на усиление страха.

Для публикации комментариев необходимо стать зарегистрированным пользователем на сайте и войти в систему, используя закладку "Вход", находящуюся в правом верхнем углу страницы.

Joomla SEF URLs by Artio